Наиболее трудные, кризисные и драматические периоды в истории человечества почти всегда были ознаменованы появлением высоких духовных учений, откровений и провозвестий. Эти откровения не отрицали полностью предыдущих религиозных и нравственно-философских истин, но наполняли их новыми импульсами, придавая им более глубокое содержание, созвучное изменившейся эпохе. Пришедшие вслед за ветхозаветной мудростью заповеди Христа не отменили ее, но вывели из плоскости воздаяния на более высокий план любви и тем помогли исполниться глубинному закону бытия. В точности так же буддийское учение, заставившее потесниться брахманизм, утративший к тому времени живой эволюционный дух, не отвергло его идеи, но вдохнуло в них свежую энергию. Преемственность каждого нового учения по отношению к предыдущему выражалась в наличии единого круга идей, а также в общности источника и представлений о будущем. Все они говорили о высоком назначении человека, связанном с его восхождением к духовным мирам, постижением невидимых сфер вселенной и реализацией закона божественной любви. Учителя и провозвестники новых религий часто указывали на единый с предшествующим учением источник провозглашаемых знаний и называли его Абсолютом, Отцом или Небесной Иерархией. Все они очень сурово оценивали свои эпохи и говорили о нравственном кризисе человечества, погрязшего в гордыне и своекорыстии. Они сходились также в оценке, перспектив, ждущих планету: зло должно погибнуть, добро - расцвести, и мрачная эпоха тьмы и заблуждений смениться эрой торжества истины, света и красоты. Провозвестие, возвещенное в XX веке - Учение Живой Этики (Агни Йоги), связанное нитями преемственности и с восточными религиями, и с христианством, назвало эту эпоху "Эрой Огня".

Символ "огня" как очищающей и высветляющей божественной силы прошел сквозь все религии мира. Достаточно вспомнить библейское определение: "Бог есть огнь поядающий" или высокую патетику Вед, зороастризма, ислама, алхимии, повествующих об огне, который лежит в основании вселенной. Агни Йога рассматривает этот огонь как энергию, разлитую в каждом атоме космоса и сконцентрированную в человеке. В настоящий момент, когда и экологическая, и нравственная атмосфера на планете достигли максимально критического состояния, естественная реакция космоса проявляется в огненном воздействии на Землю, в приближении космических очищающих энергий. Сегодняшнее состояние Земли в Агни Йоге уподоблено тяжелой болезни, огненное воздействие и реакция космоса - хирургической операции, в результате которой будут сохранены здоровые органы и удалены больные. Энергия огня призвана остановить на планете разрушительные тенденции и очистить ее от всех видов накопившихся за долгую историю человечества зла и дисгармонии, начиная от агрессивной эгоистической психологии и кончая техногенными проявлениями. Агни Йога утверждает, что будучи сознательно воспринятой человеком огненная энергия превращается в духовную силу, энергетически обеспечивающую процесс эволюции.

Эти кажущиеся неискушенному человеку фантастическими знания о космическом огне и возможных в связи с его приближением планетных катастрофах с древнейших времен хранились в тайне. Они так и назывались эзотерическими, то есть тайными, известными лишь небольшому числу посвященных. Сокровенная духовная традиция утверждает, что существовали специальные центры, ашрамы, школы, не только хранившие эти знания, но и стремящиеся содействовать эволюции человеческого сознания народов, наций и всей планеты. Главный центр и средоточие этих эзотерических знаний, являющийся родиной огненной йоги, носит на Востоке имя священной Шамбалы.

Согласно мистическим учениям Индии и Тибета, Шамбала - это одно из самых высоких и почитаемых понятий Азии, в котором воплотилась мечта человечества о возможности существования Добра, Истины и Красоты на Земле. Однако те же учения утверждают, что Шамбалу нельзя считать одной лишь мечтой-она представляет собой реальный духовный центр планеты, расположенный в Гималаях и существующий там с незапамятных времен. Здесь, в удаленном от цивилизации горном регионе, находится община Великих Учителей Востока - Гималайских Махатм (что значит в переводе-"великие души"), а также их ближайших учеников и сотрудников.

Агни Йога утверждает, что все мировые откровения, религии и учения, а также приходившие на землю учителя, апостолы и пророки зримо и незримо были связаны с Шамбалой. Являясь неприступной твердыней, надежно защищенной от злой воли и пустого любопытства, Шамбала не является недосягаемой для чистого человеческого сердца. Путь в Шамбалу и установление связи с нею необходимо, по словам Учения, искать не столько в географической области, сколько в духовной сфере. Он начинается с устремления к красоте, с желания постичь высшие истины бытия и зов к свету, звучащий в глубине сердца. Если зов к совершенству становится ведущим началом человеческой деятельности, а заветы Учения реализованы в системе конкретных поступков, называемой судьбою, то человек становится сотрудником Великих Учителей. При условии полной самоотверженности служения это сотрудничество постепенно восходят на более высокий уровень, и тогда человек может рассчитывать на установление прямых контактов со Старшими Братьями человечества, Гималайскими Махатмами. Иначе говоря, он становится, согласно Агни Йоге, учеником Белого Братства-содружества сил Света, простирающихся от земли в космическую беспредельность.

В процессе превращения обычного человека в сотрудника и ученика Белого Братства, способного исполнить ответственную Миссию, участвуют обе стороны: и сам человек, выбирающий Великих Учителей в качестве главных путеводных маяков, и Великие Учителя. Стремясь ускорить человеческую эволюцию, Махатмы избирают наиболее продвинутых в духовном отношении и устремленных к совершенству людей, во время ученичества помогают им подниматься по крутым ступеням познания, обучают их сокровенной науке жизни. Затем, когда их сознание созревает для высоких поручений, а истины прежних Учений извращаются человечеством, Учителя провозглашают через подобных учеников новое, соответствующее планетной ситуации Учение. Такое обнародованное через земных людей-посредников Учение выглядит для людей понятнее и убедительнее, чем если бы Великие Учителя, в существовании которых человечество в большинстве случаев сомневается, провозгласили его от своего имени. Агни Йога считает: подобный путь распространения Учения воплощает в себе важнейший эволюционный принцип наших дней-"руками и ногами человеческими", что весьма полезно для развития духовной самостоятельности и находчивости учеников.

Роль ученика - посредника Великих Учителей, благодаря деятельности которого Учение появляется на свет, не следует отождествлять с ролью медиума, автоматически регистрирующего идущие свыше откровения. Опубликованное Учение - результат совместного творчества Учителя и ученика, ибо Великие Учителя могут дать только ту часть хранимой ими истины, которую способен воспринять человек. Кроме того, ученику из всего объема полученных знаний доверяется сделать отбор материала, наиболее необходимого в настоящий момент людям и подлежащего публикации. Потому ученика, взявшегося осуществить труднейший подвиг глашатая учения, по праву можно считать соавтором Учителей, дающих человечеству Учение. Задача, стоящая перед подобным учеником, не ограничивается необходимостью провозгласить обновленную Истину, но предполагает, чтобы глашатай сам был столпом Учения, подтверждающим высоту огненного завета собственной жизнью. Те из учеников, кому удается выполнение столь высоких миссий, навсегда вписывают свое имя в Пантеон мировой духовной культуры.

Такие подвижники, имеющие не только национальное, но и всемирное значение, были и в России. О жизни и личности одной из самых великих дочерей отечества, возвестившей наступление Эры Огня, наш рассказ.

Глава 1

ПЕРВЫЙ ЗОВ

"Жизнь полна зова, огонь приводит к вершинам тайн".

ЛИСТЫ САДА МОРИИ

НАЧАЛО ПУТИ

Вся наша страна знает имя Николая Константиновича Рериха - крупнейшего художника, мыслителя, ученого, археолога, путешественника, общественного деятеля, горячего патриота отечества. Большим уважением в Советском Союзе пользуются имена его сыновейЮрия и Святослава. Явление всей семьи Рерихов вицепрезидент Общества советско-индийской дружбы Е. П. Челышев назвал "уникальным явлением в мировой культуре". Справедливо высказывание биографа художника П. Ф. Беликова о том, что "само имя Рерих давно уже приобрело собирательный характер". Однако жизнь и деятельность жены Николая Константиновича - Елены Ивановны до самого последнего времени оставались в тени, да и само ее имя, за исключением отдельных упоминаний в нашей печати, по сути дела было неизвестно широкой общественности. Даже сейчас, в эпоху гласности, разрешившей открытие любых имен, когда в свет вышли некоторые из ее работ и статьи, посвященные ее жизни и творчеству, до сих пор нет публикаций, подробно воссоздающих судьбу и системно рассматривающих наследие этой замечательной женщины. Очень хорошо необходимость подобных публикаций выразил еще сам Николай Константинович в своем очерке "Великий облик", посвященном жене:

"...сколько прекрасных, истинно великих обликов проходит в поучение человечеству вовсе не в каких-то седых веках, но тут, совсем близко. Казалось бы, эти облики своей осязаемостью и реальностью должны бы еще более воодушевлять многих. Но это случается редко.

И не только в каких-то официальных представительных должностях, но в скромной жизни сияют незабываемые, вдохновляющие облики. И лишь немногие понимают все их глубокое значение для человечества. Когда-то и как-то эти весы справедливости придут в равновесие, но все же странно, что люди сравнительно мало пользуются тем, что уже им предоставлено, щедро дано и могло бы быть широко использовано".

Духовное лидерство и ведущую роль Елены Ивановны в семье не раз подчеркивали и сыновья, и сам художник, посвятивший ей картину с одноименным названием - "Ведущая". Это лидерство было связано с тем, что Е. И. Рерих была выдающимся русским мыслителем XX века, еще не оцененным в полной мере; мыслителем особого подвижнического склада, сумевшим осуществить в своей философии духовный синтез. Ее главный жизненный и нравственный подвиг состоял в умении воспринять и донести до человечества сокровенное Учение Востока и Гималайских Махатм, соединив его с современными научными достижениями Запада. Четырнадцать книг этого нового Учения - Живой Этики, или Агни Йоги, навсегда обессмертили имя Елены Ивановны Рерих, хотя ее фамилия намеренно не ставилась на титульных листах томов. Убежденная сторонница принципа анонимности в творчестве, она считала, что океан восточной мудрости, излагаемой в Учении через посредникаученика (к таким посредникам она относила себя), не должен носить характер личного авторства и является общечеловеческим достоянием.

Книги Живой Этики, издаваемые в 20-30-е годы в Риге и в Западной Европе на русском языке, получили широкое распространение. Они были переведены с русского на многие европейские языки. Во всем мире, от Соединенных Штатов Америки до Японии, созданы общества по изучению основ Живой Этики. Советскому читателю книги Учения становятся известными лишь в самые последние годы.

Писать о Елене Ивановне трудно, во-первых, потому, что сведений о ней сохранилось очень мало * (она всегда избегала всяческой шумихи вокруг себя, стремясь оставаться в тени), а во-вторых, потому, что ее судьба, заставляющая переосмысливать сегодняшнее назначение женщины, по масштабу дерзновений и свершений не вмещается в размер обыденных представлений. В этой судьбе было все: и богатые внешние события - энергичные творческие свершения в самых различных областях, множество встреч с разнообразными человеческими судьбами, яркие путешествия, география которых охватывала несколько континентов, и не менее яркие путешествия мысли по неизвестным для большинства людей духовным сферам и культурам и, наконец, внутренняя жизнь великой интенсивности и полноты.

* Среди немногочисленных источников нельзя не выделить превосходный, но, к сожалению, до сих пор неопубликованный труд П. Беликова "Семья Рерихов" (опыт духовной биографии).

12 февраля 1879 года в Петербурге в дворянской семье Шапошниковых родилась дочь, названная родителями Еленой, что, как известно, в переводе с греческого означает зажженный факел, свет, огонь. (Кстати, дальнейшие биографические события подтвердили иногда проявляющуюся тонкую закономерность между именем и сущностью человека, ибо вся жизнь Елены Ивановны, и в прямом, и в переносном смысле связанная с огнем, была озарена высоким пламенем служения людям.) Отец девочки, Иван Иванович Шапошников, предок которого был бургомистром Риги еще при Петре Первом, окончил Академию Художеств и, постепенно поднимаясь по служебной лестнице, стал академиком архитектуры. Мать Елены, Екатерина Васильевна, принадлежала к старинному роду Голенищевых-Кутузовых, восходящему к Новгороду XIII века. К наиболее ярким и заметным представителям рода принадлежали великий русский полководец Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов (двоюродный дед Елены Ивановны), дочь полководца Екатерина Михайловна (в замужестве Хитрово), известная как друг Пушкина и хозяйка блистательного литературного салона, популярный поэт конца XIX века Арсений Аркадьевич Голенищев-Кутузов и, наконец, гениальный русский композитор Модест Петрович Мусоргский (двоюродный дядя Е. И. Рерих).

Конечно, столь богатый генетический потенциал, духовные и культурные традиции рода не могли не отметить юную душу Елены Шапошниковой печатью одухотворенности и разнообразными творческими наклонностями. Рассматривая самые ранние годы жизни Елены Ивановны (хотя о них известно очень мало), можно видеть, что уже тогда в ее душе и характере, словно в зерне, были заложены многие наклонности и силы, которые впоследствии столь блестяще проявились и расцвели. Как писал о ней П. Ф. Беликов, "известно, что росла она живым и любознательным ребенком". Эта любознательность, помноженная на самостоятельность и целеустремленность при овладении новыми областями знаний, позволила ей с детства читать серьезные, "взрослые" книги художественного, исторического и духовно-философского характера, свободно говорить на четырех иностранных языках, прекрасно играть на фортепиано. С малых лет ей был присущ дар распознавания людей и примирения конфликтов. Известно также (и это подтверждает С. Н. Рерих), что она от рождения была одарена многими способностями, которые нередко относят к области "сверхъестественных сил" - ясновидением и яснослышанием. Свойство ощущать тонкие токи бытия проявилось у Елены в виде обостренного восприятия мировой истории, в зрелые годы ставшего почти пророческим. Уже на склоне лет, пройдя путь тяжелейших исторических испытаний XX века, она сама признавалась, что "от раннего детства находилась под гнетом предчувствия мировой катастрофы".

Ближайшими родственниками семьи Шапошниковых, в обществе которых с раннего детства и до замужества Елена Ивановна провела немало времени, были семьи родных сестер Екатерины Васильевны - Евдокии, Людмилы и Анастасии. Все четыре сестры были дружны с Мусоргским, который шутливо называл их "Додонский, Людонский, Катонский, Стасенский". Разговоры о Мусоргском, воспоминания о всегда интересных и веселых вечерах с ним среди Голенищевых-Кутузовых велись постоянно и постепенно стали семейной легендой, притягивающей юную Елену Ивановну к миру музыки. Она часто посещает дом своей тетки Екатерины Васильевны, напоминавший, по свидетельствам современников, дом Ростовых в "Войне и мире" Льва Толстого. Екатерина Васильевна, окончившая Петербургскую консерваторию по классу пения, а затем выступавшая в Мариинском театре, с удовольствием стремилась передать свои знания и опыт детям родственников, в общении с которыми прошли детские и отроческие годы Елены Шапошниковой. Музицирование, праздники, участие в устроении домашних спектаклей, новогодние елки и летние поездки на дачу - словом, золотая атмосфера дворянского детства с его сгущенной культурностью, великолепно выраженная Блоком.

Одной примечательной особенностью Елены Ивановны уже с детства была ее роль скрытого лидера среди сверстников: в случае конфликтов и ссор друзья шли к девочке за советами и помощью. И почти всегда ей удавалось вовремя найденным словом примирения погасить детскую вражду.

Свое образование, качеством которого восхищались впоследствии многие отечественные и зарубежные сотрудники Рерихов, Елена Шапошникова начала с Мариинской женской гимназии. Учение давалось девочке легко. В сохранившейся в архивах выпускной ведомости об успехах и поведении учениц 1-го (т. е. последнего, заключительного) класса гимназии за 1895 год преобладают отличные отметки. Гимназия была окончена Еленой в 16-летнем возрасте с золотой медалью. Хотя столичное гимназическое образование давало знания на исключительно высоком уровне ', целеустремленная и любознательная девушка много занималась самостоятельно. Она была прекрасно начитанна, хорошо знала русскую и европейскую литературу, погружалась в изучение истории религии и философии, пробовала себя в искусствах-с увлечением рисовала и продолжала, как сама, так и с помощью частных педагогов, начатые с малых лет музыкальные занятия. Дарование Елены в музыке было столь ярким, что домашние и учителя прочили ей блестящее будущее в фортепианном исполнительстве.

По завершении гимназического образования Елена Шапошникова поступает в Санкт-Петербургскую музыкальную школу. Директором школы был выпускник столичной консерватории, профессор игры на фортепиано И. А. Боровка. Приметная фигура тогдашней музыкальной жизни Петербурга, учившийся у таких крупных музыкантов, как Ф. О. Лешетицкий (в свою очередь, ученик знаменитого Черни в Вене) и Ю. И. Иогансен, он долгое время работал в консерватории, но затем после конфликта с тогдашним ее ректором Рубинштейном уволился и основал свою частную музыкальную школу, просуществовавшую четверть века, вплоть до Февральской революции. Боровка лично занимался с молодой одаренной пианисткой. Школа имела солидный штат преподавателей и насыщенную учебную программу, включавшую в себя помимо музыкальных предметов - оперы, истории музыки, пения, всего комплекса фортепианных дисциплин - еще классы эстетики, танцы, лирическую декламацию, итальянский и английский языки. Учащиеся школы давали симфонические концерты, проводили в зимнем зале школы оперные спектакли, литературно-музыкальные вечера. Это делалось как в обычном порядке отчета и пробы сил перед публикой, так и, по свидетельству документов, "в пользу населения местностей, пострадавших от неурожая". Без сомнения, такая творческая концертная деятельность помогла оформиться музыкальному дарованию Елены и развивала ее лучшие человеческие качества.

* Современные американские ученые, недавно обобщившие весь опыт мировой педагогики, пришли к выводу, что наиболее качественно обучение было поставлено в русской гимназии.

Девушка с увлечением занималась в музыкальной школе. Упорный труд и напряжение иногда увенчивались творческими озарениями. Природное свойство Елены Шапошниковой - склонность к необычным психологическим переживаниям, приливам вдохновения, высоким экстатическим состояниям - чаще всего проявлялось во время музыкальных занятий. Об одном из таких случаев она сама рассказала через много лет:

"Однажды мне предстоял публичный экзамен, и я должна была исполнить несколько музыкальных произведений, в том числе прелюдию и фугу Баха. Но семейные обстоятельства так сложились, что я не смогла разучить самое трудное, именно, фугу Баха. Оставался всего один день до экзамена. В отчаянии я села за рояль, зная отлично, что в один день разучить и выучить наизусть Баха немыслимо, но все же решила сделать все, что в моих силах. Проиграв несколько раз по нотам, я решила испробовать насколько я могла запомнить, и тут свершилось чудо - вся фуга встала четко передо мною, и мои пальцы как бы сами заходили по клавишам, и от начала до конца, без единой ошибки, и с необычайным воодушевлением я проиграла и прелюдию, и фугу. Но помимо необычности такого мгновенного заучивания, когда я исполняла эту фугу на экзамене перед целым конклавом профессоров, я снова исполнилась особого вдохновения и удостоилась восторженного приветствия со стороны профессоров".

После окончания школы, одной из главных задач которой было выявление наиболее талантливых претендентов на получение высшего музыкального образования, Елена Шапошникова собиралась поступать в Петербургскую консерваторию.

ГОРОД ЮНОСТИ

Человек развивается, слагается как личность не только в "малом", "семейном", мире (родные, близкие, друзья), но также в "среднем", "географическом" (улица, город, местность) и, наконец, в "большом", "историческом" (время, эпоха). Все эти три мира, пересекаясь в точке человеческого сознания, формируют и пробуждают к жизни его индивидуальность. Первые тридцать семь лет жизни Елены Ивановны (до 1916 года) были связаны с Петербургом.

Таинственный, "мистический" Петербург, бесстрашной волей царя-реформатора воздвигнутый на болотистом пустынном берегу Невы, имел, по мнению большинства его жителей, два лика, что и отразилось в противоречивых оценках современников. Пушкинское "Петра творенье", его "строгий, стройный вид", "странно-пошлый мир" Аполлона Григорьева, гоголевский "гром и блеск" Невского, которому - "не верьте!", ибо "все обман, все мечта, все не то, что кажется", горячечный, преступный, жалкий и великий Петербург Достоевского, блоковские "кабаки, переулки, извивы, электрический сон наяву"... Есть свидетельства, что Елена Ивановна, по натуре всегда устремленная в будущее, через многомного лет, уже находясь в Индии, мысленно с любовью возвращалась в родной город, где прошла первая половина жизни. Есть все основания думать, что так же, как у Гоголя, Достоевского, Блока, Андрея Белого, был свой Петербург и у Е. И. Рерих. Наверное, он виделся ей средоточием российской культуры и отечественных контрастов "дна", утонченного дворянского величия и русской дремотной тайны, казался столпом державной мощи и окном не только в Европу, но и в остальной огромный мир. зовущий к познанию и путешествиям.

Шапошниковы долго жили на улице Разъезжей, 23/30, а затем с 1899 года после смерти Ивана Ивановича, к которому Елена была очень близка,- на Лиговке, 19/38. Оба адреса находились неподалеку от Николаевского (ныне Московского) вокзала, откуда Елена Ивановна летом ездила на дачу в Бологое к родственникам. Дом на Разъезжей находился в довольно мрачном районе столицы, который принято считать Петербургом Достоевского. Можно только удивляться, как Елена Шапошникова, проведя детство, отрочество и юность в давящей атмосфере каменных дворов, лишенных зелени и простора, сформировалась при этом жизнерадостным, гармоничным и во всех смыслах здоровым человеком. По-видимому, она умела восполнять свою потребность в красоте и гармонии в других привлекательных для нее местах Петербурга. И одним из таких мест, весьма насыщенных в историко-культурном и эстетическом плане, наверняка была Музыкальная школа, находившаяся в самом центре города в доме графа Зубова по адресу: Невский проспект, 16. Буквально рядом со школой находилась знаменитая кондитерская Вольфа и Беранже, где 27 января 1837 года перед роковой дуэлью произошла встреча Пушкина со своим секундантом Данзасом. Неподалеку от Невского, 16 в здании голландской церкви размещалась редакция журнала "Отечественные записки". А напротив школы сиял своей красотой Строгановский дворец. Сама школа находилась в здании с очень интересной судьбой. Многие учреждения культуры арендовали его помещения. Посещая школьные музыкальные занятия, Елена Шапошникова вплоть до их завершения летом 1901 года могла быть на мероприятиях таких организаций, как Музыкально-историческое общество графа А. Д. Шереметьева, Петербургское общество музыкальных собраний, членами которого состояли А. К. Глазунов и Н. А. Римский-Корсаков, Литературно-художественный кружок имени Я. П. Полонского, возглавляемый вдовой поэта, а также знаменитым адвокатом А. Ф. Кони.

Но, может быть, наиболее интересным фактом в истории "музыкального дома" на Невском * было то, что здесь с 1898 по 1904 год проводились знаменитые еженедельные "Беляевские вечера". Не вызывает сомнений, что Елена Шапошникова хотя бы иногда ходила на эти известные всему Петербургу музыкальные мероприятия, проходившие в том же доме, где она несколько лет училась. Самое удивительное состоит в другом. В любой более или менее подробной биографии Н. К. Рериха засвидетельствован факт его посещений в годы юности вечеров, проводимых Митрофаном Петровичем Беляевым, крупным отечественным промышленником и музыкальным меценатом. Иными словами, и Николай Константинович, и Елена Ивановна примерно в одно и то же время посещали этот музыкальный салон еще до знакомства друг с другом. Может быть, привлеченные таинственным магнитом судьбы, они не раз сидели в одном зале, не подозревая, что рядом находится человек, который вскоре станет самым близким на земле.

* Об этом подробно говорится в статье А. Н. Чесноковой в журнале "Ленинградская панорама", 1988, № 8.

Так в сердце юной Елены Ивановны постепенно входили живительные токи отечественной истории и культуры. Думается, что Петербург наложил отпечаток своей двойственной природы (где сплелись жесткие черты тяжелой, подавляющей человека державности и одновременно призрачной, словно вобравшей отсвет белых ночей ирреальности) и на чуткую душу Елены Шапошниковой. Не потому ли она уже с ранних лет стремилась к познанию тайн мира, к области загадочного и неизвестного и в то же время умела воспринимать жизнь и людей такими, какие они есть, ясно и трезво?

Время личностного формирования Елены Ивановны приходилось на последние два десятилетия XIX века. Эти годы в России, словно пронизанные отзвуком трагического выстрела, прервавшего жизнь царя-освободителя, и совпавшие по времени со сроком царствования Александра III, несмотря на хрестоматийное их определение как эпохи реакции, были годами вызревания в духовном самосознании интеллигенции нового миропонимания с его последующей грандиозной переоценкой ценностей. Старая русская классическая культура начинает все больше оттесняться новыми формами сознания, где частнопредпринимательские инстинкты причудливо смешиваются с различными поветриями декаданса. Грозовое ожидание перемен и предощущение начала конца, что называется, носилось в воздухе, и Елена Ивановна, остро чувствуя его всем существом, внутренне все дальше отходит от господствующих ценностей своего круга. Однако родственники девушки, в особенности те из них, что принадлежали к высшему петербургскому свету, были весьма далеки от всяческого предчувствия грядущего переустройства мира. Круг общения князя Путятина - мужа тетки Елены Евдокии Васильевны (в их доме девушка проводила многие вечера), хотя и включал в себя людей искусства, но в большей степени здесь преобладали титулованные аристократы, банкиры, промышленники и землевладельцы-среда, где ценности светские явно предпочитались духовным. Поэтому непросто было юному и живому сознанию познать зов высокого жизненного предназначения, пробиться к пониманию истинных ценностей и не заблудиться среди ложных. Во взаимоотношениях Елены со средой все больше накапливался тонкий, внешне малозаметный, но ощутимый внутренне разлад. Интенсивное самообразование, напряженные духовные искания углубляло его.

По достижении известного возраста девушке того круга, к которому принадлежала Елена Ивановна, открывалась светская жизнь с балами, приемами и праздниками. Казалось бы, сама судьба подталкивала в накатанную колею "блистанья" и благополучия. Признанная красавица, Елена Шапошникова имела большой успех в свете и привлекала всеобщее внимание. Вот портрет ее тех лет, до замужества, нарисованный младшей современницей:

"Полная изящества, женственности, грации и какогото внутреннего обаяния всего ее облика, она невольно притягивала к себе все взоры. У нее были роскошные светло-каштановые, с золотым отливом волосы и пышная прическа по моде того времени, прелестный небольшой ротик, жемчужные зубы и ямочки на щеках; когда она улыбалась, а улыбалась она часто, все лицо ее освещалось теплом и лаской. Но что было самое примечательное в ее лице-это ее глаза, темно-карие, почти черные, миндалевидные, продолговатые, как бывают у испанок, но с другим выражением. Это были лучезарные очи с длинными ресницами, как опахала, и необычайно мягким, теплым, излучающим сияние взглядом.

В ней было какое-то очарование, шарм и необычайная женственность всего ее облика. Любила наряды, всегда по последней моде одетая, очень элегантная, носила серьги, ожерелья и вообще драгоценные украшения. В ней было сильно развито чувство красоты, которой она всюду проявляла как своим внешним обликом, так и своим внутренним содержанием".

Восемнадцати-двадцатилетнюю Елену Шапошникову отмечали безупречные манеры, деликатность, такт, сдержанность, сочетавшаяся с общительностью. Ее мечтательность и романтический настрой нисколько не мешали четкому распознаванию жизненных обстоятельств, твердости в решениях и определенности в поступках. Среди ее черт следует отметить ясный ум, хорошо развитую логику, находчивость в конфликтных ситуациях, возрастающую способность к миротворчеству, проницательность в отношении людей, умение увидеть за их светской любезностью истинные пружины поведения. Одновременно с этим ей (погруженной в атмосферу общества, подспудно разъедаемого нарастающим нигилизмом и кризисом веры) удалось сберечь в себе веру в человека и основы духовной взаимопомощи. Постоянно, с раннего детства мечтала она о создании женской общины сестер-подвижниц, которые могли бы бескорыстно служить людям.

Естественно, что магнит красоты и обаяния Елены Ивановны притягивал многих: нередко ей делали предложения руки и сердца, сулившие очень выгодные партии. В свете было немало завистниц ее положению. Но она, хотя и отдавала светской жизни какую-то внешнюю дань и посещала балы, все же продолжала удивлять окружающих и самостоятельностью, и видимым безрассудством поступков. Родные и знакомые были в большом недоумении, когда она отказала просившему ее руки блестящему молодому человеку, миллионеру и наследнику крупного пароходства на Волге.

Действительно, духовные ориентиры Елены Ивановны уже в юности были столь высоки и серьезны, а предощущение служения иной задаче-столь явно, что светские "магниты" не могли ее увлечь. Сказывался и юношеский романтизм. Современники вспоминали, что она всегда имела вид "наблюдающей жизнь, ищущей чего-то другого, более вдохновенного, более глубокого содержания". Потому, по тем же воспоминаниям, "на балах она мало танцевала, больше сидела где-нибудь в конце зала", словно ожидая какой-то перемены или встречи. Но на самом деле не простое томительное ожидание "новизны", но глубокая скрытая внутренняя работа-вот что определяло тогда ее душевное состояние. Николай Константинович впоследствии емко обозначил суть этого процесса: "среди шумного, казалось бы, развлекающего обихода самосоздается глубокое, словно бы давно уже законченное миросозерцание".

Замужество даже для мыслящей русской дворянки того времени было едва ли не единственным способом творческой самореализации. По словам тех, кто близки знал Елену Ивановну в годы молодости, она приняла серьезное жизненное решение-выйти замуж за человека высокого художественного таланта, чтобы бескорыстно служить ему и вдохновлять на великие цели. По светской логике такие мечты расценивались как утопия и блажь. Но Елена Ивановна подходила к жизни с совершенно иной логикой и. мерками. Через много лет в книге "Зов", открывающей серию Живой Этики, появились слова, которые с достаточной уверенностью можно отнести к облику юной Елены Ивановны:

"Когда девушка вечерами и ночами стремится принести пользу Миру, когда она мечтает о несказанном, прекрасном и высоком, далеко ли это от жизни? Если эти мечты прекрасны, не будет ли прекрасен и ответ на них?" Сумев пронести сквозь сутолоку столичного света свою прекрасную мечту о совместном служении Миру с близким по духу человеком, она дождалась ее исполнения.

Сегодня остается только гадать, как протекала самостоятельно проделанная Еленой Ивановной внутренняя работа к моменту встречи с художником. Ясно одно - без этого большого душевного труда дальнейший совместный путь обоих Рерихов был бы затруднен. И что еще очень важно - противостояние Елены тонкому гнету среды, света, окружения никогда не было болезненным и надломным. Во всех своих поступках и духовных проявлениях она отличалась удивительной гармоничностью и цельностью облика. Именно эту внутреннюю складность и красоту ее души зорким взглядом живописца отметил Рерих, вскоре после знакомства назвавший ее Ладой.

ВСТРЕЧА С НИКОЛАЕМ РЕРИХОМ

Время летнего отдыха Елена Ивановна вместе с многочисленной родней обычно проводила в своем любимом месте-имении князя Путятина и Евдокии Васильевны, которое находилось в Бологом Новгородской губернии на берегу живописного озера. Здесь в обществе двоюродных братьев и сестер она с удовольствием стряхивала с себя оцепенение петербургской зимы с ее сыростью и напряженным темпом жизни и впитывала целительные силы природы. И вот однажды, возвращаясь с прогулки, она заметила в прихожей дома скромно одетого человека, дожидавшегося князя. Как оказалось, это был молодой, но уже известный в столичных художественных кругах живописец Николай Рерих, приехавший по делам раскопки курганов к Путятину, члену Петербургского археологического общества. Князь был в отъезде и задержался, поэтому художник, ожидая его, провел в усадьбе несколько дней. Вынужденная пауза оказалась решающей для судеб молодых людей. Время пролетело для Рериха в оживленном общении с Еленой Ивановной. Красота, тонкость, ум и такт девушки произвели на него глубокое впечатление. Встречи и беседы оставляли пронзительное чувство внутреннего родства и общности устремлений. Художник был взволнован вниманием, проявленным новой знакомой к его творчеству и поискам, она же благодаря встрече обрела, наконец, долгожданный выход из "светского плена" в мир высокого искусства.

Дневник Рериха и сохранившаяся переписка доносят до нас многое из жизни и взаимоотношений Елены Ивановны и Николая Константиновича двухлетнего досвадебного периода. Рождение любви редкой чистоты и взаимности, которая, пройдя через горнило многолетних испытаний и трудов, в зрелом возрасте стала еще более светлой и нерушимой, сопровождалось, однако, поначалу и колебаниями, и тревогами, и сомнениями. В первые месяцы знакомства, продолженного осенью в Петербурге, Рерих, дороживший своей творческой свободой, делает неспокойную запись в дневнике: "Сегодня была Е. И. в мастерской. Боюсь за себя-в ней очень много хорошего". Но чуть позже запись уже другой тональности: он признается себе, что хочет видеть Елену Ивановну "как можно чаще".

В 1900 году, в известной анкете, предложенной ему сестрами Шнейдер, салон которых он посещал, на вопрос о самом любимом женском имени Николай Константинович решительно называет имя "Елена". В том же году он делает избраннице своего сердца предложение и получает согласие.

Предполагаемый срок свадьбы пришлось отодвинуть на год - это было связано со смертью отца художника и необходимостью привести в порядок финансовые дела, а также с поездкой Рериха за границу для завершения художественного образования. Вначале намечалось превратить эту поездку в совместное свадебное путешествие. Счастливые молодые люди, не замыкаясь в сфере личных чувств, думают о совместном будущем как о творческой взаимоподдержке. Художник пишет невесте:

"Опять думал о нашем будущем заграничном житье и все более восторгаюсь им. Мы на покое укрепим нашу технику (имеется в виду живопись и игра на фортепиано.-С. К.), совместно проштудируем всю историю живописи и музыки, а также наиболее важные философии... И таким образом проработав год, мы вернемся домой во всеоружии, более близкие к выполнению нашей задачи..."

По тем же причинам, совместной поездки не получилось, и Рерих поехал за границу один.

В письмах из Парижа сквозит чувство тоски и тревоги, наполнявших сердце художника, разлученного с любимой. Ряд высказываний Николая Константиновича в письмах показывает, что он с самого начала своей безошибочной художнической интуицией почувствовал в незаурядной натуре невесты ту Ведущую, которой он в будущем за успешное духовное водительство посвятит картину, именно так и названную:

"Без Тебя не сдвинуть этих громад, висящих надо мною. Помнишь ли в сказке... требовалась молитва чистой девушки, чтобы спасти кого-то откуда-то. Чистая женщина невидимой рукой ведет мужчину далеко".

"Как я горжусь, что Ты подала мне руку именно на этом слове "бороться"!"

"...Ты поведешь меня вперед!"

"Я верю, что Ты явилась, чтобы дать мне новые силы... и помочь в жизненной битве".

Приступы потери веры в свои силы, иногда посещавшие Елену Ивановну, имели исток не только в разлуке с любимым человеком, но и во влиянии родственников, называвших все планы совместного устройства жизни, построенные Рерихом, "несносными химерами". Они подвергали художника всевозможной критике, стараясь принизить его в глазах девушки. С целью помешать предстоящему браку они все активнее старались увлечь девушку круговертью светской жизни, усиленно внушали ей, что она не более чем женщина и потому должна следовать примеру окружающих дам. Улавливая отголоски этих влияний в ее письмах, Рерих старался вдохнуть в нее уверенность в высоком предназначении, о котором она пока еще смутно догадывалась. Он писал ей:

"...Для наших успехов мы сами не должны считать себя заурядными людьми,-тогда пропадет смелость и уверенность, а без этих качеств никакого города не возьмешь... По счастью, мой обыденный человек, дух еще царит над практикой и до той поры и думать не смей о своей обыденности, и думай сколько разнообразных счастливых чувствований можешь ты дать человеку и среди общей радости создать и свою".

Было бы не слишком правильным идеализировать духовную прозорливость молодых людей, каждый из которых к моменту встречи прошел известную часть пути к постижению законов бытия самостоятельно. Не стоит приписывать юной Елене Шапошниковой строгий трудовой образ жизни, просветленную мудрость и другие уже зрелые ее качества. В ранний период были и "девичья рассеянность" ("забрасывание музыки"), за что упрекал невесту художник, и чувство удовольствия от успехов в обществе, и подверженность чересчур "светским" и чересчур "практическим" влияниям родственников. Но было главное, что помогло Елене Ивановне и Николаю Константиновичу преодолеть все жизненные преграды на пути к счастливому союзу,-высота сердец, подлинность их единства, самостоятельность принимаемых решений.

В итоге, по возвращении Рериха из заграницы, несмотря на сопротивление всего клана Голенищевых-Кутузовых, недовольных скромным финансовым положением художника, молодые люди твердо решили связать свои судьбы. И 28 октября 1901 года в церкви Академии Художеств на Васильевском острове состоялось венчание. Две устремленные жизни слились, подобно платоновским половинчатым душам, в единое целое. С этого момента биографии каждого можно рассматривать как общую биографию семьи Рерихов.

ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПОСЛЕ ЗАМУЖЕСТВА

После свадьбы супруги вначале поселяются на квартире матери Рериха. Потом немало пришлось и "покочевать" .по квартирам, словно бы предваряя грядущие многочисленные путешествия. Жили на 16-й Линии Васильевского острова, затем на Галерной улице, после вновь вернулись на Васильевский, теперь уже на 4-ю Линию, пока, наконец, в 1906 году не обрели постоянный адрес на Мойке.

В августе 1902 года в семье родился первенец, названный Юрием - будущий всемирно известный востоковед; а в октябре 1904 года-второй сын, Святославон пошел за отцом стезею живописи. Труд воспитания детей мать сумела превратить в увлекательный и радостный процесс созидания детского характера. "Вылуки, из которых ваши дети, как живые стрелы, посланы вперед"-слова эти замечательного арабского писателя Джебрана Халиль Джебрана можно поставить как бы девизом рериховских основ воспитания. В метафоре отражена лишь суть, или даже результат влияния родителей, сумевших задать высокую и верную траекторию жизненного пути, направить устремление полета юных душ к нравственным вершинам. Но на деле воспитание проходило отнюдь не с линейной заданностью: чтобы "стрела" призвания точно попала в цель, недостаточно было одной дисциплины, предполагалось также постижение искусства свободы полета...

"Рериховский" подход к детям заключался в том, чтобы помочь каждому ребенку открыть себя, выявить у него доминирующие интересы и склонности, создать наиболее благоприятные условия для их развития. Вместо кажущихся неизбежными в этом возрасте запретов действовал принцип, основанный на переведении внимания с вредных или ненужных увлечений и объектов на полезные и необходимые. Елена Ивановна много читала детям, занималась с ними иностранными языками и музыкой, брала с собой в музеи, возила на лучшие концерты и выставки. Летом семья иногда бывала за границей, обычно в Швейцарии, где новые впечатления раздвигали детский кругозор. Рерихи широко вводили детей в мир картинных галерей и выставочных залов, как зарубежных, так и отечественных. Каждый из мальчиков рисовал, пробуя писать с натуры и копировать работы отца. Немалое место в жизни семьи занимал театр, посещать который любили и юное, и старшее поколение. Это увлечение вылилось в создание детского домашнего театра, где ставились спектакли классиков драматургии, причем костюмы и декорации создавали сами дети.

Такая забота и условия помогли, по единодушному признанию сыновей, не только быстрому усвоению основ мировой культуры, но и раннему профессиональному самоопределению. "Мы были с детства окружены мыслями Елены Ивановны и Николая Константиновича",- с особой теплотой и благодарностью вспоминает Святослав Николаевич. Именно эта внимательная любящая мысль родителей позволила им быстро выявить разные сферы увлечения у детей: если Юрий с самого начала тяготел к филологии, лингвистике, военной истории, то Святослава интересовала живопись, ботаника, собирание минералов и трав. Заметив, что один предпочитает исторические романы о полководцах, а другой - литературу о путешествиях, природе и древних животных, Елена Ивановна старалась мягко и ненавязчиво руководить этим процессом, помогая в выборе необходимых произведений. В знаменитой гимназии Мая, куда дети направились по стопам отца, наметившаяся специализация была продолжена. Юрий начал заниматься у известных русских востоковедов, а Святослав брал уроки живописи, изучал такие виды искусства, как архитектура и балет, осваивал естественные науки. Постепенно, в достаточно раннем возрасте, дети стали самостоятельными и зрелыми помощниками в нелегком деле, начатом родителями.

Забота о доме и детях не обернулась у молодой женщины, как это нередко случается, всепоглощающей погруженностью в быт и не исчерпала, да и не могла исчерпать духовного и творческого потенциала Елены Ивановны Рерих. Наоборот, роль ее, как вдохновительницы гениального художника, с каждым прожитым годом все глубже проявляется в творчестве мужа. Она поддерживает все его начинания, вникает во все дела. В 1903-1904 годах супруги совершают путешествие по русским городам: художник в напряженном поиске истоков национальной истории и культуры. Кострома, Казань, Нижний Новгород, Псков, Ростов Великий, Смоленск, Суздаль, Владимир, Ярославль, Углич, Тверь - всего не менее сорока городов за два года. Во время путешествий Елена Ивановна вполне профессионально освоила искусство фотографии, снимая церкви, памятники архитектуры, их роспись и орнамент. Часть снимков, сделанных ею в поездке по России и Прибалтике, была впоследствии использована И. Э. Грабарем в его "Иллюстрированной истории искусства".

Помимо этого занятия Елена Ивановна овладевает также мастерством реставратора. Рерих вспоминал позже ряд случаев, когда ей удалось открыть на некоторых холстах "под слоем позднейшей мазни" шедевры великих мастеров. Так, совместно, супругами были обнаружены работы Ван Орлея, Брейгеля, Рубенса, Ван Дейка. Большое художественное чутье проявляет Елена Ивановна в роли коллекционера произведений искусства и предметов старины. Рерихов часто можно было видеть в антикварных магазинах и на художественных аукционах. Постепенно сложилась превосходная семейная коллекция - свыше 300 произведений, переданная после революции супругами в Эрмитаж.

Письма Елены Ивановны к Николаю Константиновичу тех лет говорят и о ее отличной осведомленности в археологии. Почти каждое лето выезжает она с художником на раскопки (обычно в Новгородскую и Тверскую губернии), участвует во всех мужских работах. Современница, близко знавшая ее, вспоминает об этом факте со смешанным чувством недоумения и уважения: "С самого первого года замужества она проводила лето на раскопках в Новгородской губернии, живя с ним (Рерихом.-С. К.) в землянках, просто одетая, как того требовала их совместная работа, на удивление всех родных ее, которые не понимали, как она могла мириться с такими, на раскопках, первобытными условиями жизни". Кстати, сын Юрий родился в одной из таких поездок, прямо в походных условиях.

Необходимо сказать, что в критических жизненных ситуациях Елена Ивановна проявила удивительные для молодой женщины бесстрашие и хладнокровие. Николай Константинович упоминает несколько случаев проявленной ею смелости, особо останавливаясь на одном:

"Однажды... посреди бурного Новугородского озера. потекла лодка. Вода быстро прибывала. Пробовали заткнуть течь - не помогло! А ветер крепчал. Гребцы сумрачно переглядывались. Один греб изо всех сил, другой вместе с нами двумя откачивал воду. "Не доедем".

"Говорил, нужно было взять у Кузьмы новую лодку". "Не доехать. Сиверко захлестывает". "А плавать умеете?" "Нет, не умеем". "Ну, тогда еще хуже".

Моя милая Лада и тут проявила твердость и спокойствие.

"Все-таки глупо тонуть",-только и сказала, а сама работала не хуже гребца. Вот у кого учиться мужеству. И почему это слово от мужа, когда пример часто идет от женщины?

...Не прошло и часу, как мы причалили к илистой косе".

Воспитывая детей, Рерихи воспитывали друг друга. На первых порах в силу возрастного старшинства, большей образованности и жизненного опыта роль духовного главы семьи принадлежала Николаю Константиновичу. Он помогал жене в выборе книг для чтения, побуждал продолжать занятия музыкой, развеивал сомнения в творческих силах. Чутко впитывая советы, Елена Ивановна и сама влияла на мужа.

Юношеские дневники Николая Рериха говорят нам и о сильном честолюбии молодого художника, и о его излишне самолюбивых чертах характера, доходящих до неприятия всякой критики в свой адрес, что многим затрудняло контакты с ним. Зрелый Рерих предстает перед нами человеком большой самоотверженности, терпимости, с колоссальным кругом общения и непобедимым обаянием. Нередко он привлекал к себе людей совершенно противоположных группировок и лагерей. Зная миротворческий талант Николая Константиновича, друзья поручали ему улаживать самые запутанные вопросы и конфликты, за разрешение которых уже никто не брался,- и почти всегда получали благой результат. И трудно уже было предположить в нем острые углы характера и былые вспышки самолюбия, - они переплавились в нещадном огне самосозидания, побежденные духовным усилием и волей к добру.

Не многие знали, что в этой "огранке" души и характере Николая Константиновича огромную роль сыграла жена его, названная им Лада, сумевшая "принести помощь, ободрить, разъяснить, не жалея сил", смягчить жесткую мужскую волю красотой, гармонией, любовью.

Какую роль сыграли первые годы семейной жизни в воспитании и подготовке духа Елены Ивановны к последующей высокой миссии? Пружиной внутреннего развития молодой женщины стал закон естественного следования судьбе. Такая естественность, конечно, ни в коем случае не предполагала пассивного подчинения жизненному потоку. Экзюпери говорил: единственный способ поладить со своей совестью-это не уклоняться от страданий, идти им навстречу. Доверие сужденной судьбе как лучшему скульптору духа было в высшей мере свойственно и Елене Ивановне. Старательно, последовательно и терпеливо овладевала она самыми обычными житейскими умениями, не минуя ни одной предназначенной судьбою обязанности, напротив, стремясь исполнить каждое действие как можно красивее и совершеннее. И при этом - никакой искусственности, насильственности, лишь стремительное движение к постепенно проясняющейся цели.

Хранительница очага, любящая мать, спутница и вдохновительница мужа-вечными ступенями женской судьбы поднималась Елена Ивановна, и в таком постепенном подъеме и состояла ее подготовка к главному делу жизни.

В 1906 году Рерихи, как уже говорилось, переезжают на Мойку, в квартиру, которая располагалась в здании Общества поощрения художеств, куда Николай Константинович был назначен директором художественной школы. В этом сером каменном доме с винтовой лестницей супруги прожили их последнее петербургское десятилетие. Оно прошло под знаком напряженных творческих исканий, участия в общественных и культурных движениях, дружбы и общения с интереснейшими людьми того времени. "На наших глазах,- писал Рерих,-были Менделеев, Ключевский, Невелик, Костомаров, Стасов, Владимир Соловьев. Тут около были Бородин, Римский-Корсаков, Глазунов, Лядов". Среди друзей и знакомых семьи Рерихов - Серов, Васнецов, Врубель, Дягилев, Стравинский, Сергей Соловьев, Городецкий, Ремизов, Леонид Андреев, Блок, Клюев, Горький, Андрей Белый. Рерихи в курсе всех отечественных интеллектуальных и духовных направлений и веяний эпохи.

Елену Ивановну, большую любительницу чтения еще с детства, в эти годы можно было часто встретить в книжных лавках и букинистических магазинах. Семейная библиотека пополняется серьезными и ценными изданиями. Большой радостью для обоих Рерихов окажется приобретение вышедшего в русском переводе сборника Рабиндраната Тагора "Гитанджали". Быстро сделавшуюся редкостью книгу индийского поэта-мыслителя Елена Ивановна сумела отыскать в "букинисте" на Мойке. Пройдут годы, и заочное знакомство с автором "Гитанджали" увенчается личной встречей с ним, и он станет другом семьи.

Рерихи совершают несколько поездок в Смоленскую губернию, в Талашкино,-там находилось поместье известной собирательницы предметов искусства княгини Марии Клавдиевны Тенишевой. Княгиня, помимо собирательства предметов, любила собирать вокруг себя талантливых русских художников. Ее поместье было своеобразным центром эстетического и идейного формирования мастеров кисти, и Рерих, стремительно набиравший в те годы мастерство и признание, конечно, не мог миновать внимательного взгляда Тенишевой. Позднее Мария Клавдиевна приглашает его для росписи талашкинской церкви. Вместе с княгиней Рерихи разрабатывают программу школы искусств для крестьянских детей, имея целью создать школу-общину (еще одно свидетельство близости к толстовским идеалам!). Цепкая память Николая Константиновича сохранила фразу восторга, вырвавшуюся у его жены после посещения Тенишевой: "Вот уж истинная Марфа Посадница. И сколько в ней сил и строгости!"

Художественные занятия и активная общественная деятельность не могут заглушить непреодолимого тяготения супругов к миру таинственного. Они проявляют интерес к загадочным и "тонким" проявлениям человеческой психологии, считая, что проникновение в нее может помочь найти ключ ко многим тайнам бытия. Елена Ивановна следит за всеми проявляющимися в обществе формами интереса к "тонкой" сфере с ее гипнотизмом, месмеризмом, волевым самовнушением, личным магнетизмом и прочими "оккультными" феноменами. Быстрое разочарование в легкомыслии и спекулятивном подходе большинства занимающихся подобными вещами людей не погасило огонь увлеченности, хотя и внушило известную долю критичности. Рерихи общаются с некоторыми известными в то время "ясновидящими", которые, бесспорно, не были шарлатанами, но обладали определенными "тонкими" умениями. В попытках понять сущность этих феноменов, а также разобраться в природе собственных сходных переживаний Елена Ивановна вместе с Николаем Константиновичем обращаются к знаменитому русскому физиологу и психиатру Бехтереву, который был довольно близок их семье.

Глава 2

ПРИКОСНОВЕНИЕ ВЕЧНОСТИ

"Зов любви приносит ответ Возлюбленного". ЛИСТЫ САДА МОРИИ

"Проследите, как на Востоке произносится слово Шамбала. Попытайтесь хотя бы немного проникнуть в идеологию этого понятия. Пытайтесь понять ритм построения речи о Шамбале, и вы ощутите великую реальность, которая потрясет струны человечества". ОБЩИНА

ВОСТОЧНЫЙ МАГНИТ

Один из главных признаков внутреннего настроя Елены Ивановны Рерих в те годы - ее нарастающий интерес к Востоку и восточной философии, в которой она все больше находила философское объяснение "тонким" феноменам. Этот интерес поддерживался многими идущими из древности и свято хранимыми семейными преданиями. Дело в том, что одна из ветвей рода Голенищевых-Кутузовых была связана родственными узами с ханами Золотой Орды. В родословной Елены Ивановны зафиксирован факт венчания московской барыни Марии Алексеевны Голенишевой-Кутузовой в 1553 году с касимовским царем, получившим при крещении христианское имя Симеон (такие браки поощрялись русскими государями, привлекавшими в ту пору выходцев из знатных татарских родов к делам управления страной). Другое, более позднее сведение относилось к дяде Елены Ивановны. Николай Константинович упоминает об этом загадочном родственнике своей жены, который "в середине прошлого столетия отправился в Индию, затем он появился в прекрасном раджапутанском костюме на придворном балу в Питере и опять уехал в Индию. С тех пор о нем и не слыхали". И наконец еще одно важное свидетельство Елены Ивановны, касавшееся родовых связей ее семьи с графом Воронцовым, интереснейшей фигурой русской истории, который, по некоторым данным; совершил длительное путешествие по Индии и вообще был посвящен в мистические традиции Востока. Елена Ивановна, владевшая некоторыми ритуальными предметами Воронцова, вспоминала также: "...в детстве я любила повторять отрывки привезенных им из Индии ритуальных напевов, каким-то образом дошедших до нашей семьи. Конечно, никто уже не помнил их происхождения и значения".

На первых порах увлечение Елены Ивановны Востоком выражалось в чтении экзотической литературы о путешествиях по Индии, нашумевших книг "Йога Рамачараки" (американца Аткинсона), наивно-увлекательных романов о магах русской писательницы Веры Ивановны Крыжановской, более известной в то время под псевдонимом Рочестер. Затем наступила пора для проработки серьезных трудов, среди которых наибольшее впечатление произвели "Провозвестие Рамакришны", труды Вивекананды (самые известные среди них"Карма Йога", "Бхакти Йога", "Жнана Йога", "Раджа Йога"), "евангелие" индуизма "Бхагаватгита", духовнофилософский трактат ламаизма "Лам-рим Чен-по", написанный тибетским реформатором буддизма Цзонкавой. Впоследствии Елена Ивановна назвала эти книги "своими первыми учителями". С большой симпатией относились Рерихи к движению "Миссия Рамакришны", развернутому в 1897 году группой учеников этого выдающегося деятеля Индии во главе с Вивеканандой. Супруги предприняли ряд энергичных шагов по созданию в Петербурге специального Индийского музея и реализации проекта перевоза буддийского храма в столицу.

Годы, предшествовавшие первой мировой войне, стали определенным рубежом в духовной эволюции обоих Рерихов. К этому времени Николай Константинович вырастает в крупнейшего художника и общественного деятеля национального значения. Творчество и жизненные задачи семьи становятся все более масштабными, наполненными глубины и зрелости. Рерихи, остро чувствуя приближающийся всеобщий кризис, понимают, что в изменившихся условиях больше невозможно жить и мыслить в рамках какой-нибудь одной группировки художественной интеллигенции или религиозно-философского общества, где занимаются, как метко определил в беседе с Рерихами Блок, разговорами "о Несказуемом". На первый план выдвигаются мысли о всеобщих, всемирных путях развития культуры, о судьбах человечества, новых путях его развития. Имея возможность непосредственно наблюдать, как многие одаренные и принадлежащие к интеллектуально-духовной элите русского общества люди связывают эти пути либо с легковесно-безответственным призывом разрушительной революционной стихии, либо с утверждением декадентских эстетских идеалов и субъективистских форм сознания, Елена Ивановна все больше проникается идеей, что расцвет культуры немыслим без реальных, основанных на синтезе знаний, без овладения наукой духовного преображения. Она отчетливо видит ограниченность традиционного европейского гуманизма, поставившего главным мерилом всех вещей индивидуальное, личностное начало, оторванное от мира как единого целого. Причину тупиковой ситуации эпохи она связывает с обнищанием духа и стандартизацией мышления большинства людей, устремившегося в ложном направлении механической цивилизации. Рассудочный европоцентризм многих образованных русских людей она воспринимает не только как досадный перекос развития, но и как самообольщение ума, чреватое грядущим возмездием.

"...Двадцатый век. Еще бездомней, еще страшнее жизни мгла..." Эти написанные позже строки Блока с необыкновенной точностью выразили тревожную музыку эпохи начала двадцатого столетия. Елена Ивановна остро чувствовала эту музыку, тем более что трагические оттенки времени и горечь утрат коснулись и ее внутреннего мира. Наступил 1910 год, унесший с собой жизни нескольких людей, близких Рерихам по духу. Одной из таких потерь была кончина Врубеля, родственного Елене Ивановне своим мистически-обостренным восприятием мира и неуловимой близостью к Востоку. Другая потеря-смерть учителя Николая Константиновича и в жизни, и в живописи-Архипа Ивановича Куинджи: к нему Елена Ивановна успела привязаться всем сердцем и всегда высоко почитала его яркую самобытную личность. И, наконец, третья утрата-завершение жизненного пути Толстого, которого она считала нетолько великим писателем, но и духовным ориентиром, "вехой на пути эволюции человека", совестью русской нации. Николай Константинович вспоминал, как жена первая принесла ему горестную весть, повторяя: "Не верится, не верится! Точно бы ушло что-то от России. Точно бы ограничилась жизнь".

А русское общество готовилось к худшим временам, думало о будущем и пыталось понять меру своей вины за прошлое. Предчувствие неизбежного возмездия за утерю интеллигенцией своего жизненного назначения и связи с народом, пожалуй, с наибольшей силой прозвучало у Блока. Сходясь с великим поэтом в оценке настоящего, Елена Ивановна не разделяла настроений безысходности и трагично-гибельных оттенков его видения будущего. Так же, как и он, вместе с лучшими людьми страны искала она в глубине своего сердца выход из гнетущего кризиса. Так же, как и он, сохраняла она мужественное достоинство и бесстрашие, превозмогая сердечную боль от предчувствия мировых катастроф. И однако в самой глубине ее существа разгоралась надежда и пробуждалось внутреннее знание, что гибель не является неизбежной и что спасительный выход есть. Постепенно надежда становилась отчетливой внутренней уверенностью и выстраданным пониманием: восходящее солнце Востока - вот тот духовный свет, что может вывести народы из лабиринта истории. Восток мыслился ей прежде всего как хранитель древнейших знаний о той составляющей скрытую сущность человека "тонкой реальности", путь к познанию которой лежит через сложные системы духовной практики и которая недостаточно учитывалась в европейской философии. Но и восточный, чисто созерцательный подход казался ей односторонним, если не опирался на лучшие достижения активной западной мысли и подвижнического опыта. При этом Елена Ивановна все яснее понимала синтетическую миссию России, самим ходом истории и географическим положением определенной быть "мостом" между Западом и Востоком, сердцем, соединяющим материальный и духовный полюс устремлений человечества.

ВОСТОК В "РУССКОЙ ИДЕЕ"

Обращение Рерихов к Востоку не было чужеродным явлением в русской культуре, как это могло показаться на первый взгляд, но опиралось на целую традицию отечественной мысли. Эта традиция представляет особый взгляд на Россию, особую оценку ее исторической роли во взаимоотношениях между Европой и Азией. Будет весьма интересно рассмотреть в этом смысле предшественников Рерихов в их движении на Восток, подробнее проследить его эволюцию.

Одним из первых, осознавших срединное положение России между Европой и Азией, был Карамзин. Его взгляды оказали влияние на последующих приверженцев и творцов "русской идеи". Общеизвестно сильное увлечение Востоком Пушкина и Лермонтова. Помимо излюбленного русской литературой "кавказского колорита", в значительной степени окрасившего сочинения двух русских поэтов, высокой патетикой Востока дышат такие шедевры Пушкина, как "Пророк", "Анчар", "Подражание корану", Лермонтова-"Демон", "Ветка Палестины", "Спор", "Три пальмы", "В полдневный жар в долине Дагестана". Под влиянием интереснейшего отечественного китаеведа, путешественника и составителя истории Тибета Иакинфа Бичурина Пушкин очень готовился к поездке в Азию, мечтая побывать в Китае. Знаменательны слова Лермонтова, сказанные им незадолго до смерти: "Зачем нам все тянуться за Европой?.. Я многому научился у азиатов, и мне хотелось бы проникнуть в таинства азиатского миросозерцания".

Чрезвычайную роль Востока в духовно-историческом развитии нашего отечества признавали литераторы и мыслители славянофильского направления. "С Востока,-утверждал Иван Аксаков,-широкое поприще открывалось для зиждительства нашему национальному духу... Нельзя не видеть в этом поприще деятельности, открывшемся для русского национального духа, по направлению к Востоку, с самого начала бытия России не покинутом ею и до сих пор-особого, вселенско-исторического значения". Сходные мысли можно найти у Данилевского, братьев Киреевских, Самарина, высоко почитаемого Рерихами за самобытность и независимость духа Константина Леонтьева. Последний говорил: "Историческая связь наша с Востоком... до того жизненна, до того глубока, что всякое неведение, всякое непонимание наше может со временем, если не сейчас, отозваться вредно, сперва на внешней деятельности нашей, а потом и на внутренних наших делах".

Судьбоносную роль Азии в духовно-историческом развитии России видел Достоевский, автор глубочайшего и пророческого определения сути русского характера как "всемирной отзывчивости", близкий Елене Ивановне как яркий выразитель национальной идеи. Он утверждал: "...Россия не в одной только Европе, но и в Азии, и... в Азии может быть больше наших надежд, чем в Европе..." В последней предсмертной статье писателя мы видим "указующий перст", "страстно поднятый": "А между тем Азия-да ведь это и впрямь может быть наш исход в нашем будущем-опять восклицаю я!"

О серьезном освоении духовно-философского наследия Востока Львом Толстым говорят многие его труды и прежде всего знаменитый "Круг чтения", где среди любимых художником высказываний множество восточных афоризмов. Толстого можно без преувеличения назвать крупнейшим в ту пору в России знатоком буддизма, если иметь Б виду не столько книжную осведомленность в источниках, сколько проникновение в суть философии "освобождения". Кроме того, Лев Николаевич углубленно изучал Веды, Упанишады, Конфуция, ЛаоЦзы, Шанкарачарью и современных ему подвижников Индии-Рамакришну, Вивекананду. Органично переплавившее в себе элементы восточных учений с христианством мировоззрение Толстого получило силу обратного влияния на духовных учителей Востока, к примеру Ганди, быть может, большего, чем родное, индийское.

Владимира Соловьева, тяготевшего в разные периоды жизни к христианскому платонизму, трудно причислить к приверженцам восточного миросозерцания. Более того, в отдельных работах можно найти немало критического в адрес азиатского квиетизма. И все же восклицание: "Панмонголизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно"-вырвалось у русского мыслителя не случайно. Подтверждения-его путешествие в Египет, где и случилось с ним "самое значительное событие" его жизни, позднее великолепно описанное в поэме "Три свидания", а также одно из лучших программных стихотворений поэта-философа "Lux in oriente" ("Свет с востока"). Н. К. Рерих оставил свидетельство о пристальном внимании Владимира Сергеевича к восточной мысли. Проблема безбожного человечества на Западе и бесчеловечного божества на Востоке разрешится в российском синтезе-эта любимейшая соловьевская идея не могла не быть близка Рерихам, как мыслителям, и, хотя сквозит в ней некое недопонимание, или, скорее, недооценка истины Востока, но самая суть ее весьма плодотворна. Не могло не импонировать супругам и то предпочтение, которое оказывал Вл. Соловьев индийскому Востоку перед турецко-исламским.

Особое место в "восточном" ответвлении русской мысли и формировании мировоззрения Елены Ивановны занимают произведения Елены Петровны Блаватской. На русском языке под псевдонимом Рада-Бай неоднократно издавались ее путевые очерки "Из пещер и дебрей Индостана", "Загадочные племена на голубых горах". По сию пору эти очерки можно считать лучшими книгами об Индии на русском языке. Восточные страны, где Блаватская провела много лет, приоткрыли ей свои сокровенные тайны, поверяемые ими в редчайших случаях даже местным мудрецам. Сюжеты книг составляют подлинные путешествия, встречи, шарлатанства и настоящие чудеса; герои-колдуны, факиры, йоги, философы и мудрецы Индии, ламы и священнослужители Тибета-все до единого реальные люди. Большая писательская удача Елены Петровны Блаватской-в органичном единстве серьезного и живо-увлекательного, философии и поэзии, мысли и образа, тайны и обыденности, цветистой роскоши стиля и его простоты-и в той естественной пропорции, в какой все это перемешано на Востоке.

Яркий изобразительный талант, новизна темы, страстный патриотизм, идущая от русской литературы традиция всечеловечности, проявляющаяся в умении проникнуть в сердце братского народа и показать нравственное превосходство коренных жителей Индии над англичанами-все это восхищало в Блаватской ее издателя-журналиста с монархическими взглядами Каткова, писателя Лескова, находившегося под впечатлением от религиозно-философских трактатов Востока (в его рассказе "Скоморох Панфалон"-эпиграф из Лао-Цзы). В повести "Интересные мужчины" Лесков писал: "Если вы читали, что... пишет о загадочных вещах наша соотечественница Рада-Бай, то вы, может быть, прислушались к тому, что она повествует "о психической силе" у индусов и о зависимости этой силы от "умственного настроения".

Глубина, достоверность и убедительность изложения привлекли к Блаватской внимание Елены Ивановны, став впоследствии и их творческим принципом. Позднее Рерихи, досконально изучив все изданные на английском труды Блаватской и историю возглавляемого ею теософского общества, сумели первыми в России в полной мере по достоинству оценить героическую фигуру, трудную судьбу и великий духовный подвиг Елены Петровны, принесшей человечеству свет эзотерических знаний. Николай Константинович посвятил ей картину под названием "Вестник", а Елена Ивановна перевела с английского на русский ее капитальный двухтомный компендиум космо- и антропогенезиса, рассмотренный в свете восточных философских учений,-"Тайную Доктрину".

XX век принес новую волну интереса к Востоку в среде творческой интеллигенции. Увлечение восточной литературой пережили Вячеслав Иванов, пробующий писать в стиле японской танка, Валерий Брюсов, мечтавший создать антологию поэзии всех времен и народов, куда вошли бы поэты Индии, Китая, Японии, Персии, Николай Гумилев, которого восхищала китайская поэзия. 'Максимилиан Волошин собирался после учебы в Париже, "отбросив все европейское" и оставив только человеческое, идти учиться к другим цивилизациям, "искать истины - в Индию и Китай", причем "идти не в качестве путешественника", а пилигримом, "пешком, с мешком за спиной, стараясь проникнуть в дух незнакомой сущности..." Восточные мотивы и влияния звучат в поэзии Бальмонта и Белого, который задумал написать трилогию под общим названием "Восток или Запад", в бунинской поздней прозе, в пришвинском "Черном арабе". Интенсивный и в высшей степени своеобразный поиск вели в этом направлении Николай Клюев и Велемир Хлебников. Первый, певец "Белой Индии" и "России в багдадском монисто с бедуинским изломом бровей", совершил в 1908-1910 годах несколько путешествий на Восток, доходя до Западного Китая и Тибета. Цели путешествий до сих пор не вполне ясны, но выводы Клюева неожиданно категоричны:

"Сгинь Запад-змея и блудница! Нам сужденный отрок - Восток".

Бродил по пескам Северной Персии в первые годы революции, вдыхая пряные запахи Востока, и Велемир Хлебников. "Шагай через пустыню Азии, где блещет призрак Аза",-писал он, понимая под "Азом" первопричину сущего. А чего стоят его научные предвидения: "В пласте науки предвидится пласт азийский" или неожиданные для непрактичного странника политические призывы: "На кольцо европейских союзов можно ответить кольцом азиатских союзов-дружбой мусульман, китайцев и русских". Мережковский убеждал читателя, что в новом столетии нужно, не противопоставляя, по его мнению, на манер Петра 1, Азию-Европе, попытаться соединить созерцательный мистицизм Востока с деятельной активностью Запада. И можно ли пройти мимо знаменитых "Скифов" Блока, воплотивших весь драматизм взаимоотношений "двух враждебных рас"- и несмотря на то, ставших высоким манифестом евразийского единения?! Чуть позднее Персией бредил Сергей Есенин...

Несколько забегая вперед, необходимо сказать, что уже после Октябрьских событий огонь устремления к Востоку, временно погасший в России после революции, вновь вспыхнул в эмигрантской среде, из которой выделилась группа литераторов, философов, историков, публицистов, экономистов, назвавшая себя евразийцами. К наиболее видным представителям евразийства принято относить Петра Савицкого, Георгия Вернадского (сына знаменитого академика), Георгия Флоровского, Льва Карсавина, Николая Трубецкого, Петра Сувчинского. Евразийцы считали, что Россию необходимо рассматривать как часть гигантского континента Евразии с особой, не похожей на западный путь, исторической судьбой. Они полагали также, что самые благоприятные возможности для отечества связаны с восточными влияниями, обогатившими этнический состав народов России и в конечном счете укрепивших русскую государственность. Евразийское движение вело в ряде городов Европы - Париже, Праге, Белграде - активную пропагандистскую и литературную деятельность, имело свое издательство и было заметным, хотя и неоднозначно оцениваемым явлением в эмиграции. Елена Ивановна Рерих была знакома с евразийской литературой и положительно оценивала многие высказываемые в ней идеи.

Конечно, Рерихи хорошо знали своих устремленных к познанию Востока предшественников. Но даже те, перечисленные выше, произведения их младших современников, с которыми они не успели познакомиться, все равно оказывали на них свое влияние через атмосферу эпохи, стимулируя духовный поиск. Подытоживая культурно-исторический обзор родственных Рерихам исканий в среде гуманитарной интеллигенции, можно сделать вывод: русская культура выстрадала идею необходимости синтеза отечественной духовности с лучшими накоплениями Востока. Взгляды Николая Константиновича и Елены Ивановны, представлявшие собой кульминацию восточных устремлений русской мысли, развивались полузнаком усвоения этого завета отечественной культуры, все больше осознаваемого ими как личный долг перед обществом.

Именно под влиянием могучего, вошедшего в сердце завета Рерихи начинают собирать сведения о том, как многие русские паломники-сектанты уходили искать неведомую страну справедливости и счастья в горах Алтая, в далекой Сибири, в Иерусалиме, в Индии и в Тибете. Кто-то, возвратившись, хранил молчание об увиденном, а кто-то, перейдя границу, навсегда терялся в безбрежных азийских просторах. Легенды о Беловодье были очень распространены среди старожилов Сибири и Алтая, писал Короленко. А Мельников-Печерский утверждал, что многие старообрядцы жили надеждой уйти в святые места на Восток, где находится обитель православных людей, в чистоте сохранивших свою веру. Он приводил случай, когда уральские казаки из секты "никудышников" упорно пытались найти эту таинственную страну. Не слушая отговорок, не смущаясь насмешками, они рвались в Индию, в Китай, в Японию, преодолевая всевозможные препятствия, а за советами ездили в Петербург к профессору востоковедения Ольденбургу.

Да, сведения о сектах были разрозненны. Но свод воедино всех собранных Рерихом источников привлек за собой вывод: "В песнях русских сектантов сказывались; целые санскритские песнопения, хотя и в очень искаженном виде". Другой вывод состоял в поразительном сходстве русских казацких и раскольничьих сказаний о Беловодье с восточными легендами и свидетельствами о священной стране Азии-Шамбале. Это слово отныне навсегда вошло в сознание Елены Ивановны и Николая Константиновича.

В поисках истоков тяготения России к Востоку Рерихи обращаются к истории. Что заставляло огромные массы людей в XVII-XIX веках устремляться в направлении восходящего Солнца, переселяться в глубь Азии, осваивая все новые территории загадочного континента? Какая сила вела самоотверженных путешественников-Козлова, Ядринцева, Грумм-Гржимайло, Пржевальского, Кафарова, Певцова, Потанина, дерзновенно рвавшихся все туда же-в область Центральной Азии и Трансгималаев? Какая надежда заставила еще Афанасия Никитина после многотрудного путешествия воскликнуть: "И от всех наших бед уйдем в Индию!"?

Исторические изыскания причин великого переселения народов, занятия археологией и этнографией, изучение символики и древнейших орнаментов постепенно помогли оформиться гипотезе Рерихов о существовании в. древние времена единой индо-славянской цивилизации и культуры, впоследствии расколовшейся надвое. Зримые следы далекого единства во многом стерлись, но память о золотом веке живет в народных песнях, обрядах, узорах, звучит в самой народной душе как могучий зов к сокровенному сердцу Азии. В догадке крылась истина, считавшееся утраченным оказывалось лишь забытым; сокровищница древних ариев-прародителей современных европейцев, хранящая родовые корни славянства, ждала мудрого и бережного исследования. Увлечение Востоком, казавшееся обывателю скороспелой новацией, на поверку оказывалось неизмеримо глубже и старше. Не случайно одним из любимых изречений супругов стал тезис: "Новое есть хорошо забытое старое". Свойство русской "всемирной отзывчивости", убеждались Рерихи, позволило народу впитывать какое-то религиозное или культурное влияние извне, таким образом перерабатывая и извлекая из него лучшее, что оно наконец становилось своим, как бы исконным и родным. Ярчайший пример-византийское христианство, не без труда завладевшее языческой Русью, но в итоге ставшее основанием православной веры-одного из мощнейших источников русской нравственности и культуры. Потому Рерихи в своем устремлении на Восток не уходили от России, а лишь искали путей ее духовного обновления, рассматривая помощь Родине как помощь всему миру.

Но подлинная любовь к Востоку предполагает знание, лишь мода довольствуется экзотикой и колоритом. Знания" России начала века в этой области были еще достаточно поверхностны. Восток манил, притягивал, но был подернут густой дымкой неизвестности. Даже образованные русские не разделяли Восток на "дальний" и "близкий", относя к последнему российские земли, принадлежащие азиатскому континенту. Еще не были переведены крупнейшие восточные каноны, но главноесолидные исследования теоретиков-востоковедов никак не могли восполнить отсутствие знатоков живых практик и школ духа Индии или Тибета. Подобное знание предполагало освоение духовного опыта по старинной, священной в Азии традиции "от учителя к ученику", все остальное дало весьма чахлые плоды, носило характер либо примитивный, либо спекулятивный, в духе того же "йога" Рамачараки-Аткинсона. Кто-то должен был взять на себя миссию сближения, устранения препятствий, лежащих между двумя родственными культурами. Необходимо было, наконец, не книжное, живое, непосредственное проникновение в сердце Азии, пока еще не известное для России, в сокровенный Восток.

Следует сказать, что погружение Рерихов в индийский и тибетский духовный космос не заслонило от них ощущение исторической почвы, не увело от национальных традиций. Не менее пристально они изучают духовную практику христианства, в частности русского православия. Уже говорилось о поездках семьи по старинным русским городам и работе в монастырях и храмах, которые сам Николай Константинович впоследствии назвал "паломничеством". Одновременно с археологическими изысканиями, трудом по спасению древних икон и других памятников старины идет освоение летописей, монашеской литературы, патристики. Николай Константинович и Елена Ивановна высоко ценили духовный опыт великих русских подвижников Сергия Радонежского и Серафима Саровского; эти имена часто будут упоминаться в их сочинениях. Капитально был освоен обширный сборник писаний святых отцов церкви"Добротолюбие", присланный Елене Ивановне староверами из крупнейшего центра православия-Нового Афона, связи с которым она поддерживала многие годы. Рерихи сохраняли прочные контакты со многими представителями современного христианства и очень сожалели по поводу "обмирщения" и формализации "учения любви", постепенно утрачивающего чистый дух своих первооснов. Высоко почиталась в семье деятельность и личность русского святого Иоанна Кронштадтского, известного в народе и христианском мире своим пророческим даром. По некоторым свидетельствам, он был духовником Николая Константиновича и после длительной болезни художника, не видев его несколько лет, при внезапной встрече сделал ему следующее предсказание-напутствие: "Не болей, придется для Родины много потрудиться".

ВЕСТЬ ШАМБАЛЫ

Постепенно складывается и "специализация" поисков, разделение их на сферы влияния, конечно, взаимно-проникающие и взаимообогащающие каждого из супругов. Если Николай Константинович готовился к непосредственному постижению "азийского" мира через изучение его археологии, этнографии, народных обычаев и, конечно, через решение художественных задач, то центр внимания Елены Ивановны все больше смещался в область постижения внутреннего ядра восточной философии, мифологии и религии. В особенности ее интересовал реальный источник многочисленных легенд и сказаний о священной стране Востока Шамбале. Весь обширный свод тщательно проштудированных Еленой Ивановной литературных источников на эту тему будет впоследствии детально рассмотрен в книге латвийского поэта Р. Рудзитиса "Чаша Грааля" (книга была написана по совету Елены Ивановны). Среди них-средневековые произведения о Святом Граале, короле Артуре и рыцарях Круглого Стола, легенды об ушедшем под воду граде Китеже и подземном мире, где сохранилась покинувшая видимую действительность мудрость и чистота, сказание о Владыке сокровенного царства Востока пресвитере Иоанне, описания путешествий в эту легендарную страну реальных исторических людей - Парацельса, Христиана Розенкрейца, Аполлония Тианского, вышедшие в свет с английскими комментариями древние карты с обозначением географического местоположения Шамбалы и предполагаемым маршрутом к ней. Упоминания о Шамбале Елена Ивановна встречает и в более современных книгах-воспоминаниях путешественника Пржевальского и трудах крупнейшего исследователя буддизма профессора В. Васильева. Из расширяющегося числа прочитанных западных и восточных работ она узнает о существовании посланий западным правителям "сердца Азии", об исторически зарегистрированных фактах участия Шамбалы в земных делах людей, особенно таких, которые имели крупное значение для судеб различных государств (события французской революции, а также провозглашение независимости Америки). В том, что источник легенд реален, ее убеждали не только письменные свидетельства, но и постепенно пробуждающаяся интуиция.

Художническая прозорливость Николая Константиновича, его способность к сквозному видению сущности людей и событий, точность оценок и решений, столь поражавшие окружающих, позволили Горькому назвать художника "величайшим интуитивистом" в связи с его пророческой предвоенной серией картин. Не в меньшей, а, пожалуй, в еще большей степени определение Горького применимо к Елене Ивановне. Ведь упоминаемая пророческая серия картин была создана художником на основе "пророческих" снов супруги, которая всем существом чутко улавливала и видела в образах сгустившееся грозное предвоенное время. Вот яркое описание сна Елены Ивановны, на основе которого Николай Константинович создал свою замечательную картину "Ангел Последний":

"...вижу себя стоящей на балконе нашего дома. Улица как-то расширилась, и передо мною оказалась широкая и далекая перспектива. Над городом навис зловещий сумрак и стал быстро сгущаться. Толпы людей видят что-то необычное и спешат укрыться. Небо стало черно-бархатным, внезапно на нем поднялся гигантский красно-огненный Ангел, грозный-прегрозный, и занял весь западный небосклон. Ноги его опирались на два столба червонного света, расширившегося книзу, у пояса Его висел ключ. В одной руке держал Он весь исписанный свиток, в другой-меч. Невольно я повернула голову к востоку. Но там тьмы не было, лишь сумерки и... брезжил слабый свет, и над той землею стал молодой месяц и на нем лежал младенец..."

В Шамбале виделась ей духовная твердыня Азии, где собраны эзотерические знания о глубинной связи человека и Вселенной. В ней-лучшие нахождения человечества, ведущие его к духовному преображению. В ней - воплощение мечтаний народов всех времен о невидимой основе мира, ядро великого восточного магнита, действие которого имело сильное влияние и на русскую духовную культуру. Елена Ивановна все сильнее ощущает глубочайшую внутреннюю правду всех явлений, связанных с Шамбалой, воспринимая их как исход жизненных исканий. С того момента, как она узнает о существовании в самых разных уголках света целой традиции ученичества, приводящей к твердыням священной страны, в ее жизни начинается новый этап, связанный с поисками сознательных контактов с Великими Учителями-Гималайскими Махатмами. Ее внимание, мысли, чувства и воля постепенно сливаются в один поток устремления к этой Обители света. Предчувствие встречи с зовущим ее миром высоких идеалов и возвышенных людей, сопровождавшее ее с самых ранних лет (впоследствии в книгах Агни Йоги будет сказано, что Елена Ивановна "хранит озарение детства, что где-то живет Светлый Учитель"), по мере погружения в мир сокровенных понятий Востока нарастает. И, тем не менее, первая встреча, а точнее прикосновение к священному для нее миру Учителей, произошло, как, видимо, это всегда бывает, неожиданно. В неопубликованной "Духовной биографии" семьи Рерихов" П. Ф. Беликова кратко описано это величайшее внутреннее событие в жизни Елены Ивановны.

"Примерно между 1907 и 1909 г. Е. И. имела Видение, потрясшее все ее существо. Вечером она осталась одна (Н. К. был на каком-то совещании) и рано легла спать. Проснулась внезапно от очень яркого света и увидела в своей спальне озаренную ярким сиянием фигуру Человека с необыкновенно красивым лицом. Все было насыщено такими сильными вибрациями, что первой мыслью Е. И. была мысль о смерти. Она подумала о маленьких детях, которые спали рядом в комнате, о том, что перед смертью не успела дать нужных распоряжений. Однако вскоре мысль о смерти отступила, заменилась необычным, ни с чем не сравнимым ощущением присутствия Высшей Силы. Так состоялось Посещение Учителем Елены Ивановны, которое, несомненно, многое для нее открыло".

"...И ЖАР БОЖЕСТВЕННЫХ ВИДЕНИИ"

Какое объяснение может получить это необычное переживание с позиции здравого смысла? Тему видений, озарений и таких тонких психодуховных феноменов, как ясновидение и яснослышание, раскрыть не просто. Вульгарный подход к ним, наблюдаемый в популярной атеистической литературе, несмотря на ее сегодняшнюю достаточно резкую критику вообще, в данном вопросе пока не преодолен. В результате-видения и озарения у таких великих фигур в истории религии и церкви, как Святая Гертруда, Святая Екатерина, Святая Тереза, Франциск Ассизский, Сергий Радонежский, Серафим Саровский, порой рассматриваются на уровне клиническнх проявлений или в лучшем случае-на уровне самовнушений исступленного ума. Далеко не всегда остаются на должной высоте ученые и при исследовании духовного опыта мистиков, например, Беме, Сведенборга, Томаса Вогана, которые, как известно, были далеки от церковных канонов. Но рассматривать внутреннее событие Елены Ивановны на фоне переживаний "профессиональных" мистиков будет не совсем правильно. Не только потому, что на этом направлении лежит сегодня печать критического отношения, но и потому, что сама Елена Ивановна, всегда с большим уважением относившаяся к перечисленным именам, себя к разряду мистиков никогда не относила и в дальнейшем резко высказывалась против увлечения оккультизмом. Поэтому будет понятней и справедливей, учитывая ее тяготение именно к миру культуры, пытаться истолковать описанное высокое переживание в сопоставлении с аналогичным опытом людей, составляющих гордость общечеловеческой духовной культуры и не принадлежащих к определенным религиозным конфессиям. Образец строгого, объективного, выдержанного и одновременно тонкого подхода к незримой и возвышенной сфере психики мы можем наблюдать в работах крупнейшего советского философа, который, вне всякого сомнения, оставил яркий след в истории и мировой философии,- Алексея Федоровича Лосева. Попробуем дать краткий очерк на тему-история видений и озарений в мировой культуре, опираясь именно на лосевскую концепцию и подход.

"Ясный и светлый", по выражению Маркса, Сократ, счастливо соединивший в себе горячее сердце и холодный ум, как свидетельствует Ксенофонт, имел в себе пророческий дар: советы, которые он давал своим друзьям, всегда оправдывались. Вот как сам Сократ в "Апологии" Платона объясняет происходящее с ним:

"Началось у меня это с детства. Возникает какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен сделать, а склонять к чему-либо никогда не склоняет. Вот этот-то голос и возбраняет мне заниматься государственными делами".

Если греческому философу ведущий его голос, "даймон" (называемый также "божественным знамением" и позднее утративший в сознании отцов церкви свое высокое происхождение, став воплощением дьявола, демоном), возбранял вмешиваться в дела государства и ход истории, то героической Орлеанской деве-Жанне Д'Арк голоса двух святых, ведущие ее с самого детства, властно повелевали принимать важнейшее участие в государственных делах Франции, меняя самый ход истории. Закованной в железные латы 17-летней девушке суждено было сплотить сильнейшую армию, выигрывать сражение за сражением и в результате освободить Орлеан от осады. По рождению крестьянка, совершенно неграмотная, но ведомая неведомой верховной волей и поразительно твердым духом, она призвана короновать дофина-не кто иной, как она! И она является во дворец, в толпе придворных безошибочно отыскивает наследника и в конце концов возводит его на престол! Канал "яснослышания" у народной героини Франции был развит в чрезвычайной степени-такого рода духовные достижения представляют собой во всех духовно-эзотерических школах мира плод упорнейшей работы по воспитанию сознания. Но, очевидно, как и во всяком деле, в духовной практике существует природный дар. И когда проданная в плен англичанам и обвиненная ими в ереси юная Жанна была возведена на костер инквизиции, два высоких Голоса до последней минуты не оставляли ее и помогли ей с молитвой, в полном самообладании принять огненную смерть.

Величайшие поэты-творцы Данте и Мильтон, перед тем как воплотить в слове свои грандиозные космогонии, созерцали рождение и гибель миров в ярких видениях вплоть до мельчайших подробностей. Рафаэль писал свою "Сикстинскую мадонну" на основании видения прекрасной женщины, которая, однажды возникнув перед его мысленным взором, с тех пор постоянно являлась ему. Прекрасный английский поэт Уильям Блейк отрекался от авторства своих удивительных по глубине стихотворений, считая себя лишь секретарем, записывающим под диктовку свыше создания небес. А вот переживания Фридриха Ницше, когда ему нежданно в полном всеохватном блеске явился впервые Заратустра: "Наступает откровение, это значит, что внезапно человек видит перед собой нечто, потрясающее его до глубины души, переворачивающее душу. Мысль вспыхивает как молния, человек испытывает восторг, совершенно утрачивает над собой власть. Тогда все совершается помимо его воли, а между тем он весь проникнут чувством свободы".

Могучий жизнелюб Гете, подобно Сократу, также считал себя ведомым. У одного великого грека он взял определение ведущего его Голоса как "даймона", у другого великого грека, Аристотеля, он позаимствовал понятие "энтелехии"- духовной и творческой силы, и был глубоко убежден, что те, в ком энтелехия сильна и развита, сохраняют права на "вечную молодость" и "неутомимую продуктивность". "Озарение" Гете рассматривает, как "чистое божье дитя", которое "надлежит встретить с радостью и благоговением". Он пишет: "Все это сродни даймоническому; оно завладеет человеком, делая с ним что вздумается, он же бессознательно предается ему во власть, уверенный, что действует в согласии с собственным побуждением. Таким образом, человек нередко становится орудием провидения, и его следует рассматривать как сосуд для приема той влаги, которую вольет в него Господь".

Нельзя пройти мимо того, связанного с видениями и озарениями духовного опыта, который прошли отечественные искатели Истины. Можно вспомнить державинскую оду "Бог", бьющая через край, торжественная мощь речи которой выдает состояния духовной полноты и экстатического взлета, переживаемого в момент ее написания. Причастившись обжигающего огня духовности. Державин, как известно, уже "в гроб сходя, благословил" Пушкина и как бы передал ему огненную чашу творчества, от которой и занялось высокое жертвенное пламя российской словесности. Пушкинский "Пророк"-быть может, самое яркое, самое концентрированное в мировой литературе поэтическое отражение огненного озарения, пронизанного чувством всеведения и всеединства. Стихотворение, уникальное в своей гениальности и огненности, иногда кажется состоящим не из материи слов, а из ослепительного света, прикоснуться к которому суждено было сыну гармонии Пушкину. "Пророк" известен каждому школьнику и, похоже, столь затвержен, что уже недостает воли взглянуть на этот шедевр не просто как на переложение VI главы библейской книги пророка Исайи, а как на реальный факт или акт духовной жизни поэта, столь же реальный, каким стали для Владимира Соловьева его три "мистические свидания".

Пушкинский "Странник", так и не опубликованный при жизни и оставшийся в черновиках, куда менее известен. А между тем, в нем запечатлено то высокое состояние духа, которое в христианстве именуется "видением света", в дзен-буддизме-"сатори", у даосов"сиянием правды" ("мин"), в неоплатонизме-эманацией Мировой Души, внезапно сошедшей на человека.

"Я оком стал глядеть болезненно-отверстым, как от бельма врачом избавленный слепец. "Я вижу некий свет",-сказал я наконец",-

запечатлел пережитое Пушкин в своей маленькой поэме "Странник".

Мистическая настроенность Гоголя, усилившаяся под конец жизни, известна достаточно, однако еще недавно ее объясняли помрачением рассудка, вызванного внутренним уходом писателя в религиозные искания. Между тем, погруженность в духовные глубины не помешала Гоголю с безупречной логической ясностью опровергнуть легковесные атеистические пассажи Белинского в их переписке. Глубокой тайной окутан уход Гоголя, незадолго до которого русский духовидец удостоился высокого знака, словно напоминающего о лестнице Иакова и Небесной Иерархии Дионисия Ареопагита - видения сияющей лестницы, уходящей в бесконечность.

Интереснейшее описание своих высоких экстатических состояний соприкосновения с незримой огненной реальностью оставил Достоевский, страдавший "священной болезнью"-эпилепсией. Если внимательно изучить намеки писателя, то невольно возникает желание посмотреть на эпилепсию как на мгновенное в своей внезапности (ведь и у Пушкина -"как труп в пустыне я лежал", и у многих живых святых высокие видения сопровождались физическим и духовным потрясением с последующим временным выключением сознания) постижение огненного измерения бытия, нечто вроде ожога при касании к нему. Писатель вложил своему "идеальному герою" князю Мышкину в душу и тело все тончайшие и многомерные предэпилептические переживания, то есть те, когда сознание еще присутствует и фиксирует первые проблески огненного сияния:

"...как бы воспламеняется мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознание почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молнии. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом, все волнения, все сомнения его, все беспокойство как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной гармоничной радости и надежды, полное разума и окончательной причины". Далее Достоевский называет эти состояния "восторженным слитием с высшим синтезом жизни" и делает поистине поразительный вывод: "Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!" Князь Мышкин признается также, что в этот момент ему как-то "становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет!"

Богатый внутренний опыт Достоевского привлек внимание не только религиозно настроенных людей, но и клиницистов-психиатров, последователей экзистенциальной философии и даже современных мастеров дзена, например, Сэкиду Кацуки и его европейского ученика-интерпретатора Гримстоуна, которые в книге "Практика дзен" исследуют трансовые переживания писателя в сравнении с традицией дзенских просветлений.

Владимир Соловьев, о котором уже шла речь, по словам А. Ф. Лосева, "как личность, как человек был ко всему происходящему необычайно чуток и чувствителен. Его сенситивность доходила до огромных размеров". Пытаясь определить субъективные истоки его философии и ее взаимосвязь с мистикой, ученый утверждает: "Он был поэт в чрезвычайно остром и сенситивно напряженном смысле. Он мог погружаться в эту синеву, в бесконечную лазурь и находить в ней не только нечто интимное, для себя близкое, не только исток для своих чувств в любви и восприятии красоты, но и нечто космическое, даже божественное. И тогда его железная логика всеединства сразу превращалась в восторг, в какое-то наитие, в нечто такое, что уже было превыше всякой философии и превыше самого человеческого ума. К такого рода духовным состояниям Владимира Соловьева слово "мистика", конечно, уже применимо".

И далее исследователь говорит о чрезвычайно жизнерадостном, жизнелюбивом отношении Соловьева к своей мистике. Его уже упоминавшаяся поэма "Три свидания" выдержана в юмористическом ключе; шутливый тон относится к рассказу о поисках поэта космической Софии. Но совершенно по-иному, с высокой торжественностью, не оставляющей никаких сомнений в реальности пережитого, звучат запечатленные в стихах моменты видений:

"Пронизана лазурью золотистой, В руке держа цветок нездешних стран, Стояла ты с улыбкою лучистой, Кивнула мне и скрылася в туман".

"Вульгарное и обывательское представление о мистике, конечно, может многих навести на мысль о какойто соловьевской психопатологии или о каких-то литературных выкрутасах. Но неопровержимые биографические данные свидетельствуют о том, что Вл. Соловьев был в то время духовно здоровым и веселым молодым человеком, у которого умозрительные чувства соединялись с обыкновеннейшим бытовым поведением",-заключает в итоге Лосев.

Александр Блок в письмах к близким людям со свойственной ему сдержанностью, крайне скупо, даже закодированно, говорил иногда о "странном напряжении мистических переживаний", иных из которых "не знает никто на свете" (из письма А. Белому); и здесь же: "Я здоров, и прост, становлюсь все проще как только могу". (Согласно восточным доктринам, чем крепче психическое, нравственное и телесное здоровье человека, тем выше качество его тонких переживаний и степень Истины, воспринятой через озарение духа.)

Помимо ранних видений, связанных с циклом "Стихов о Прекрасной Даме", необходимо сказать и об одном из самых поразительных поздних видений Блока. Речь идет о явлении Христа в столбе метели на черном ночном небе, когда Блок во время прогулки мучительно обдумывал концовку "Двенадцати". В понимании самого поэта происшедшее нельзя рассматривать как художнический образ или символ; он воспринимал видение как знак, указ неба и настаивал на реальности этого события, сам будучи поражен именно этим образом, тогда как ожидался "совсем Другой". Вскоре после видения он записал в своем дневнике: "Христос с красногвардейцами". Едва ли можно оспорить эту истину, простую для людей, читавших Евангелие и думавших о нем".

Можно ли всех перечисленных людей на основании их переживаний отнести к категории мистиков?

Понятие мистика достаточно расплывчато. В него могут входить и обывательские представления о сверхъестественных чудесах, и более серьезный философский взгляд по поводу реальности невидимого мира, таящегося за покровом видимого, иллюзорного. Однако этот взгляд, в какой-то мере соответствуя юношескому романтическому периоду в развитии человечества, не есть последняя ступень в поисках основы людей. Еще глубже такой подход к миру, который вмещает в себя его зримые и незримые стороны и воспринимает мир как единое целое. Очень глубокое философское описание подобного подхода к миру как единому организму на примере учения Владимира Соловьева дает все тот же Лосев:

"...В. Л. Соловьев понимает под мистикой учение о всеединстве, которое строится у него с употреблением строгих философских понятий, диалектически так, что у нас нет никаких оснований считать его в этом отношении мистиком. Действительно, если все присутствует во всем, то каждый предмет этого всего является предельно насыщенным изменениями всеединой общности. Тогда каждый предмет получает огромную символическую нагрузку и в этом смысле всякий может сказать, что здесь есть нечто мистическое. Вообще говоря, мистика, как ее здесь понимает В. Л. Соловьев, есть просто учение о действительности, о всеедином организме, и, мы бы сказали, слово "мистика" здесь, пожалуй, неуместно. Иначе все вполне материалистические учения о целом и частях, об общем и единичном, о сущности и явлении придется обозначить термином "мистика".

Конечно, было бы большой натяжкой относить всех упомянутых в связи с фактом видений людей, которые, так же как и Соловьев, исповедовали целостное понимание мира, к убежденным материалистам. Их взгляд раздвигал границы этого целого, включая в него более тонкие области бытия, и в каком-то смысле смещал центр тяжести с видимого плана на невидимый. В результате космический организм мироздания в его зримой части казался им неполным фрагментом, намеком, видимой стороной айсберга, скрывающей глубоко свои незримые сферы, части и силы. Если добавить при этом пронзительное пантеистическое чувство, благодаря которому этот космос-организм казался им не только живым, но и разумно устроенным, гармоничным и одухотворенным, то к такого рода мистикам можно отнести длинный список великих имен. В нем-и греки Сократ, Платон, Аристотель, Пифагор, и немцы Николай Кузанский, Шеллинг, Фихте, Беме, Новалис, Ницше, и англичане Уильям Блейк и Томас Карлейль, и шведы Сведенборг и Стринберг, и норвежец Ибсен, и итальянцы Данте, Пико делла Мирандола, Фиччино, Петрарка, и русские Гоголь, Иван Киреевский, Тютчев, Николай Федоров, Флоренский, Николай Трубецкой, Белый, Циолковский, Даниил Андреев, и только ли они? Весь этот слепящий каскад огней мировой культуры можно считать мистиками, причем мистиками убежденными, с теорией, не только с практикой, ибо их необычный личный опыт переживаний всеединства мира глубоко осознан и обоснован.

Этого рода мистики почти всегда были до известной степени еретиками по отношению к религиозным догматам и канонам. Очевидно, непосредственное видение фрагментов высокой реальности и переживание всеохватной целостной полноты бытия выходит далеко за пределы узкоцерковного окна в небе. Слово таких деятелей духа и культуры было исполнено необыкновенной силы убедительности. Оно нередко оказывало прямое влияние и на общественную мысль, и на социальные процессы. Достаточно вспомнить Эпоху Возрождения или события Реформации.

В попытках объяснения сущности источника видений и озарений было создано немало диаметрально противоположных доктрин и теорий. Диапазон их широк. От признания божественного происхождения описанных феноменов до сведения их к нейрофизиологическим процессам. Но если быть честным, то ни одно из объяснений не остается на уровне тонкости, диктуемой самими феноменами. На современном рубеже развития научного знания мы не можем с достаточной степенью точности объяснить этот тончайший психодуховный механизм. Поэтому наибольший интерес и убедительность представляют те из объяснений, авторы которых сами лично имели подобные переживания. И даже если предположить, что в ближайшем будущем ученые научатся объективно регистрировать подобные явления с помощью приборов (как известно, на западе активно проводятся эксперименты, например, по фотографированию галлютинативных процессов) или найдут материально-энергетический носитель видений (неизвестные частицы, токи, волны, поля), можно ли свести к ним духовное значение этих переживаний? Очевидно, что роль естественнонаучных объяснений будет здесь в лучшем случае вспомогательной. Поэтому если мы хотим разобраться в сути экстатических переживаний любого человека (в данном случае в озарении Елены Ивановны Рерих), мы должны говорить на единственно точном общечеловеческом языке духовности и культуры.

Однако начиная собирать воедино объяснения испытавших "вкус" предельных состояний духа, можно столкнуться с удивительным единодушием. Практически все из перечисленных людей не сомневались, что видения и озарения, сквозь которые они прошли, не есть творения их возбужденной психики, но относятся к другому, более высокому измерению или духовной области. Они ощущали также, что этот невидимый мир не есть нечто совершенно отдельное от их внутреннего мира, а напротив, воспринимали его как продолжение самых тонких слоев собственного духа. Суфийский мистик Халладж пережил в экстатическом состоянии столь сильное чувство единения с первоосновой миров, что публично объявил: "Я есмь Он" (т. е. Аллах), за что и был сожжен по приказу исламских ортодоксов. Духовная реальность, как иногда казалось чутким, склонным к высоким переживаниям людям, имеет энергетическую космическую природу и порой словно ищет возможность проявиться через их сонастроенное сознание, чтобы побудить их к творческому труду. Вот, например, какую гипотезу поэтического характера, во многом совпадающую с вибрационно-энергетической теорией Агни Йоги, высказывает немецкий поэт Райнер Мария Рильке, сообщая одному из корреспондентов о недавно созданных им "Дуинских элегиях", сопровождавшихся целым потоком 'видений:

"Элегии и рисуют нас в этом деле, в деле непрестанного превращения любого видимого и ощутимого мира в невидимые вибрации и возбуждения нашей природы, вводящей новые частоты вибраций в невидимые сферы Вселенной. А так как всякие виды материи во Вселенной суть лишь различные проявления вибраций, то мы, таким образом, готовим не только интенсивности духовного рода, а, кто знает, может быть, новые тела, металлы, звездные туманности и созвездия".

В дальнейшем Елена Ивановна запишет целиком посвященную этой теме книгу, продиктованную ей Великими Учителями, которая так и называется "Озарение" и будет содержать в себе следующие слова:

"В древних магических книгах можно найти термин-"Illuminacio Regale", что значит Царственное озарение. Настолько важный принцип, что Гермес оканчивает трактат словами: "Благословенны избравшие путь Озарения".

Символ помазания царей имеет то же основание. Решительно все знатоки Тайной Силы сходятся на утверждениях высшей гармонии в проявлениях мощи Озарения. Потому царь-помазанник, что, не удаляясь от земли, выражает волю небес. Поверх формул условных, застывших в коре предрассудков, имеются знания, как бы разлитые в воздухе.

Поставь громоотвод и собери небесную стрелу. Для одного она опасна, но другому она лучшее вооружение. И все будущее основано на овладении озарения. Самый трудный телефон будет в руках человека".

Естественно, что форма, которую принимает видение в сознании человека, зависит от особенностей его личности-у религиозно настроенного человека будут преобладать одни образы, а у поэта или художника другие. Будут отличаться своеобразием и видения человека, основная жизненная "специальность" которого связана с духовным совершенствованием, самопознанием и поиском высших идеалов. Наиболее одаренный человек этого типа по справедливости может быть назван художником духа, творящим себя в соответствии с представлениями о наиболее прекрасном-ведь не зря, например, молитвенная духовная практика в византийском исихазме называлась старцами "художеством художеств". Для человека, устремленного на поиски контактов с миром Великих Учителей Востока, при особой тонкой организации его психики установление подобного контакта чаще всего начинается как раз с плана видений. Вот что пишет об этой стороне внутренней жизни Елены Петровны Блаватской ее биограф Е. Писарева: "Уже в детстве с глубочайшим чувством рассказывала она о том, как перед ней нередко появлялся величественный образ индуса в белой чалме, который она знала так же хорошо, как и своих близких, и который неоднократно спасал ее в минуты опасности". Впоследствии этот тонкий контакт-предчувствие Блаватской увенчался вполне реальными встречами.

К сходному типу людей можно было отнести и Елену Ивановну Рерих. Ее переживание явилось ответом на ее внутренний запрос. Как повествуют духовные тексты, Великие Учителя, в полном смысле этого слова являясь Старшими Братьями человечества, далеко опередили людей в умениях управлять тончайшими энергетическими структурами организма и психики. В своих духовных достижениях и психических возможностях каждый из Великих Учителей неизмеримо раздвинул рамки привычных границ пространства, времени и вещества и потому его можно считать Полным, Цельным Человеком, в то время как обыкновенный индивид на сегодняшней стадии эволюции пока еще представляет собой фрагмент подлинного Человека. По свидетельству эзотерических Учений и духовному опыту многочисленных учеников Махатмы могут (как это ни кажется сказочным) в случае необходимости выделять из своего физического тела пребывающие в глубинах психики тонкие материально-энергетические оболочки ("эфирные", "астральные" и "ментальные" тела), свободно путешествовать в этих оболочках по миру, с огромной скоростью преодолевая любые расстояния, и, когда этого требует созревший дух устремленного ученика, посещать таких учеников в подобном необычном и невесомом состоянии. Посещение ученика Учителем может состояться во время сна, молитвы, медитации, духовной работы, а то порой и в совершенно неожиданной ситуации. Достаточно вспомнить евангельское предупреждение о неожиданности прихода Высших сил ("Приду как тать во нощи") с вытекающей отсюда необходимостью бодрствования. Кстати, опыт мировых религий подтверждает эти эзотерические представления, тем более, что Будда и Христос, не раз являвшиеся в светящихся телах своим последователям ("три тела Будды", "тело славы" Спасителя), согласно той же Агни Йоге входят в Общину Великих Учителей человечества. Возвращаясь к переживанию Елены Ивановны, следует сказать также, что одним из подтверждений реальности этого акта ее общения с Учителями явилась несказуемая, обжигающая сила впечатления, которую невозможно придумать или искусственно вызвать у себя. Ее коснулась вечность, а такие касания не могут проходить бесследно. Дальнейшим подтверждением истинности касания была ее последующая жизнь, в которой с определенного момента все отчетливее просматривалась высокая миссия. Эта жизнь по мере укрепления духовной связи с Учителями вбирала в себя их мощные творческие силы и становилась еще целенаправленнее, продуктивнее и одухотвореннее. Супруги постоянно обмениваются между собой крупицами тонких знаний, добытого опыта и внутренних достижений. В 1913 году в дневнике художника появляется первая запись о "Великом Индийском пути". Решение зреет, но контуры его еще не вполне ясны.

Глава 3

ГОДЫ СТРАНСТВИЙ

"Именно переживание путей дает лучший ключ к осознанию космических жизней. Истинный путник четко представляет путь прошлый и ясно выражает направление желанное". ЛИСТЫ САДА МОРИИ

"Как Мы прошли через пустыни? Как Мы умели миновать черные стрелы? Как Мы могли объезжать неученых коней? Как Мы могли спать с предателем под одним шатром? Как Мы могли усилить камни потока? Как Мы могли найти путь в ночной мгле? Как Мы могли постичь непонятные желания? Как Мы могли узнать тропу жизни? Истинно, бодрствованием духа". ЛИСТЫ САДА МОРИИ

КАРЕЛЬСКИЙ ПЕРИОД

Пережитые высокие состояния не уводят Елену Ивановну от жизни с ее извечными проблемами. Подрастают дети, разнообразные интересы и увлечения которых требуют постоянного внимания родителей. Режим дня художника был весьма напряженным: помимо хлопотной директорской работы в Школе Общества Поощрения художеств он был членом всевозможных культурных обществ и организаций Петербурга, потому вечерами часто отсутствовал. Вся домашняя нагрузка ложилась на Елену Ивановну. Вечерние часы она старалась посвящать чтению, особый упор делая на духовную литературу. Уединенная жизнь и будни были прекрасной школой воспитания характера. Требовал своего внимания и душевных затрат и обширный круг общения с тогдашней интеллигенцией, где у семьи Рерихов были не только друзья и союзники, но и завистники, недоброжелатели, скрытые и явные противники. Елена Ивановна как могла-и делала она это блестяще-поддерживала мужа в его многочисленных делах и начинаниях. Немало трудностей и бессонных ночей вызвала тяжелая болезнь матери Елены Ивановны. Дочь проявила большую самоотверженность и волю, в течение долгих месяцев почти круглосуточно дежуря у материнской постели.

Дает о себе знать и нагнетание внешних событий, заставлявших все учащенней биться пульс Большой Истории. Политическая обстановка в Европе накаляется и завершается выстрелом, знаменующим новый отсчет времени и начало первой всемирной бойни... День 1 августа 1914 года Николай Константинович встретил в Талашкино, завершая там алтарную роспись "Царица Небесная". Супруги восприняли происшедшее как прелюдию к мировой катастрофе, за которой должно последовать переустройство уклада жизни-"новая земля и новое небо". Елена Ивановна чувствовала, что сейчас завязывается важнейший узел мировой истории. В это время здоровье Николая Константиновича резко ухудшилось-сказалось и общее длительное перенапряжение, и утончение организма, все труднее переносящего тяжелую, сырую атмосферу Петербурга. В 1915 году Рерих пережил тяжелое воспаление легких, едва не окончившееся трагически. Очищающее пламя жизни и страданий выводило на новые витки судьбы, суля внешние перемены.

В 1916 году семья Рерихов для поправки здоровья Николая Константиновича переезжает в Сердоболь (Сартавалу) и проводит в Карелии два года. Супруги с детьми побывали за это время в местечке Ихинлахти, в Валаамском монастыре, на острове Тулола, где прожили несколько месяцев в очень уединенной обстановке. Это время запомнилось очень светло и радостно каждому члену семьи. Николай Константинович с теплом и благодарностью вспоминал "карельские снега 1916-1917 года", которые помогли ему "переломить отвратительную пневмонию".

Именно в Карелии Рерихов застали вначале Февральские, а затем и Октябрьские события. Карелия, как часть Финляндии, вдруг стала "зарубежьем", поскольку граница была перекрыта: вести из революционного Петрограда доносились самые разнообразные. Пресса полнилась описанием ужасов, творящихся в России, объятой пламенем гражданской войны и "красного террора". Разобраться в реальной обстановке, тем более возвратиться домой из невольной заграницы, не было возможности. Приходилось ждать. Правда, Николай Константинович все же выезжает в Петроград, где получает приглашение войти в состав формируемого Горьким Революционного Временного правительства и даже сделаться Министром Изящных Искусств. Елена Ивановна с тревогой ожидает мужа. Предложение не было принято, во-первых, по причине очевидной нестабильности обстановки, которую интуитивно ощущал художник, а во-вторых, потому, что у семьи вызревали совершенно иные планы и намерения.

Зиму 1918 года Рерихи провели в Выборге. В том же году Николай Константинович был приглашен в Стокгольм для участия в выставке, которая завершилать триумфом художника-картины имели большой успех, а их автор, до этого кавалер трех русских орденов (Святого Станислава, Святого Владимира, Святой Анны), был награжден шведским королевским орденом Полярной Звезды первой степени.

Если рассматривать финско-карельский период Рерихов с точки зрения его значения в эволюции сознания, то можно эти годы в каком-то смысле уподобить периоду затворничества, который проходит каждый духовный подвижник и творец, готовясь к новой форме служения или к созданию новых произведений. Оба супруга настроились на постижение семейной миссии: первые знаки о ней шли из глубин собственного духовного существа. В эзотерической индийской традиции эта ступень характеризуется слышанием "Голоса Безмолвия", а в европейской философии-понятием сократовского "даймона" или "гения", осеняющего человека сознанием всеобъемлющей мудрости целого. Даже сами названия картин художника того периода носят знаменательные названия: "Облако-вестник", "Приказ", "Послание Федору Тирону", "Ждут", "Клад захороненный", "Победители клада".

В итоге "Голос Безмолвия", или голос пробужденной высшей природы человека, был услышан каждым из супругов. Уединение, особая тишина и величественная красота северной природы помогли не только физическому, но и нравственному исцелению от последних сомнений, вплотную подвели к осознанию жизненной задачи и правильному пониманию зова времени, устремляющего к преодолению популярной, почти гипнотической формулы Киплинга: "Запад есть Запад, Восток есть Восток и вместе они не сойдутся..." Длительное тяготение к Востоку кристаллизуется в твердое решение-совершить большое путешествие в Индию, Тибет и Монголию, чтобы проникнуть в "сердце Азии", соприкоснуться с глубинными пластами индийской культуры, получить ключ ко многим знаниям о человеке и мире и, наконец, приблизиться к сокровенным гималайским ашрамам. Весь процесс, рождения этого решения, нахождения "священных знаков" жизни, приводящих на путь служения и познания, описан в сборнике стихов Николая Константиновича "Цветы Мории", вышедшем в Берлине в 1921 году. Ведущую же роль в истолковании зова Востока в это время уже в полной мере играет Елена Ивановна, "чувствознание" которой укреплялось по мере приближения сроков. Николай Константинович в связи с этим писал: "...жена моя, Лада, прозревала на всех путях наших. Нашла она водительство духа и укрепила она путь наш".

Во время пребывания Рерихов в Карелии наступил момент, когда изоляция стала невыносимой, а все существо требовало движения. Николай Константинович выразил это настроение в следующих словах: "Мечты о деятельности) И покрытые снегом скалы Финляндии, как первые вестники будущих гималайских высот, Елена Ивановна была так нетерпелива идти, она хорошо знала тяжкие лишения пути, но ничто не могло ее остановить". Она собиралась записать во время путешествия старинные легенды, притчи, обычаи разных народов, проанализировать современное ей состояние восточных религиозно-духовных исканий, проникнуть в монастыри и встретиться с самими подвижниками.

Естественно, что такая серьезная экспедиция требовала тщательной подготовки. Немедленная поездка в Индию была невозможна по многим причинам-отсутствовала необходимая дорогостоящая экипировка, не завершили свое образование дети и, кроме того, сам въезд людей из "красной республики" в страны ЮгоВосточной Азии была весьма нежелателен для западных покровителей этих государств. Первым промежуточным пунктом на пути в Индию стала Англия, куда Рерихи приехали в 1919 году. Семья поселилась в Лондоне, в районе Гайд-парка. Дети продолжают образование в столичном университете, а родители устанавливают новые знакомства, интенсивно общаясь с прибывшими в английскую столицу Рабиндранатом Тагором и увлеченным восточной метафизикой Гербертом Уэллсом.

В Англии происходит первая встреча Рерихов с представителями Белого Братства и Великих Учителей Востока. Во многом под их влиянием определяется отношение супругов к Октябрьской революции. Ни Николай Константинович, ни Елена Ивановна, как известно, не присоединились к числу критиков революции, подобно большинству русских эмигрантов. Однако в их оценке революционных событий в России на первых порах сквозили ноты сомнения и неприятия происходящего. И дело не в том, что западная и эмигрантская информация была по неизбежности негативной-Рерихи, к тому времени достаточно зрелые и мудрые люди, могли прекрасно фильтровать полученные сведения. Но им, нацеленным на культурную эволюцию человечества, трудно было понять братоубийство гражданской войны, варварское разрушение памятников культуры и старины. Повесть Николая Константиновича "Пламя", написанная в этот период, отразила смятение художника.

После встречи с представителями Великих Учителей супруги осознали, что перспективы будущего выздоровления и расцвета родины следует рассматривать в рамках свершившегося выбора, что выбор этот достаточно прочен и надежды на реставрацию прежнего уклада жизни иллюзорны, и что, наконец, самые трагические страницы и стороны революции необходимо воспринимать не как уклонение от плана мировой эволюции, а как Голгофу, призванную в конечном счете ускоренно развязать самые трудные узлы истории, как путь распятия, из которого в кровавых муках рождается Будущее. Рерихи сумели увидеть, что происшедшее с отечеством есть временное, допущенное Провидением для испытания и закала национального духа погружение в бездну, которое рано или поздно приведет к взлету: ведь именно России, принявшей на себя грехи всего мира, несмотря на самое невыгодное с внешней точки зрения положение назначено возглавить процесс духовной эволюции на планете. Эту грядущую высокую миссию России чувствовали и пророчески предсказывали многие выдающиеся люди Земли-Тагор, Вивекананда, Ницше, Шпенглер; о ней чуть позднее заговорит Агни Йога. Полученное наставление на всю жизнь определило высокий пафос Рерихов по отношению ко всем положительным свершениям в Стране Советов и большую сдержанность в оценках всех негативов'. По прошествии ряда лет Елена Ивановна в очерке "Преподобный Сергий Радонежский" напишет: "Через многие тяжкие испытания прошла Земля Русская, но все они лишь послужили к ее очищению и возвеличению-так было, так будет". "История повторяется,-утверждала она,-и кто может сказать, что наступившие с началом XX столетия годы развала, гонения и кощунственного разрушения Святынь снова не сменятся великим, еще небывалым духовным подъемом, который в стихийности своей превысит все до него бывшие подвиги?"

Упомянутая встреча скорректировала маршрут семьи, поначалу стремившейся попасть в Индию как можно скорее. И хотя билеты на пароход, отправляющийся в Бомбей, были уже куплены, обстоятельства сложились так, что плавание пришлось отложить. Совет, данный Рерихам при встрече, состоял в том, чтобы не упорствовать, не форсировать события, а вначале поехать в Америку, где сложились благоприятные возможности для дальнейшего выполнения миссии. В дальнейшем Рерихи хорошо помнили этот совет-чутко всматриваться и вслушиваться в обстоятельства, никогда не торопить их, но и не запаздывать.

Почти одновременно со встречей Рерих получает приглашение принять участие в турне по США с выставкой своих картин. Таким образом, Америка становится следующим промежуточным пунктом на пути в Индию. Рассчитывая получить определенные денежные суммы от продажи картин и тем самым обеспечить материально дорогостоящую экспедицию, Рерихи приезжают в Америку с мыслью, что это ненадолго и... задерживаются там почти на три года.

* Не следует думать, что Рерихи не знали всех ужасов, сопрятженных с тогдашними революционными событиями. Они пытались смотреть на революции вообще в контексте всего хода земной человеческой эволюции. О всем сложном и неоднозначном отношении Е. И. Рерих к самому феномену революции свидетельствует ее следующая фраза письма: "Именно вследствии низкого состояния человечества, взятого в целом, а также по причине часто неразумного водительства, на революции приходится смотреть (разрядка моя. - С. К.) как на восстание здоровых клеток на защиту всего организма".

НОВЫЙ СВЕТ

Выставки картин Николая Константиновича проходят с триумфальным успехом, средства на экспедицию откладываются. Но задумано новое грандиозное предприятие-учреждение Пакта мира, иногда его называют Пактом Рериха,- межгосударственной конвенции, призванной сохранять культурные ценности народов во время войн. Елена Ивановна активно включается в культурно-просветительскую деятельность по пропаганде русского искусства, руководит возникающими в США женскими организациями. К ее мнению прислушиваются постоянно собирающиеся в доме Рерихов известные американские ученые, писатели, журналисты, художники и даже представители деловых кругов, втянутые в мощную орбиту нового, доселе неведомого в прагматическом мире культурного движения.

Одновременно продолжаются начатые в Лондоне в 1920 году записи первой книги Учения Живой Этики "Зов". Книга представляет собой как бы призыв Учителя к ученикам нести Провозвестие Востока.

Среди новых знакомых Рерихов в Нью-Йорке 3. Г. Фосдик- будущий директор рериховского музея в этом городе. Сама уроженка России (родители увезли ее в Соединенные Штаты в раннем возрасте), Зинаида Григорьевна так описала свою первую встречу с Рерихами:

"Николай Константинович сердечно поздоровался с нами, а Елена Ивановна радостно улыбнулась, когда мы заговорили на нашем родном языке. Как сейчас вижу перед собой эту красивую женщину... Ее лучистые карие глаза, тонкие черты лица, пышные волосы, каштановые, с проседью, румянец на слегка смугловатой коже-все привлекало в ней".

Зинаида Григорьевна вспоминала, насколько внимательна была к ней посланница из России, как пристально она вникала во все ее проблемы, как плодотворны были их беседы об искусстве (ведь обе они профессионально занимались музыкой). Елена Ивановна учила ее началам восточной философии, принципам культурного строительства, основам художественной перспективы в живописи (Фосдик вообще утверждает, что Елена Ивановна прекрасно рисовала и что в ее записной книжке она видела яркие выразительные рисунки).

Кульминацией деятельности Рерихов в Америке становится создание таких культурных организаций, как Международное общество художников "Пылающее сердце", Институт объединенных искусств и Художественный центр "Венец мира". Но, конечно, особая успешность всей американской деятельности супругов во многом объяснялась пристальным вниманием и постоянной поддержкой Великих Учителей, с посланниками которых состоялись еще две встречи-в Нью-Йорке и в Чикаго; Рерихи знали об этой поддержке и всегда ценили ее. Вот что рассказал об одной из встреч в дневниковых записях "Вехи" Николай Константинович, скрыв себя за определением "мой знакомый друг":

"...Было указано открыть в одном городе просветительное учреждение. После всяких поисков возможности к тому он решил поговорить с одной особой, приехавшей в этот город. Она назначила ему увидеться утром в местном музее. Придя туда "в ожидании", мой знакомый друг заметил высокого человека, несколько раз обошедшего вокруг него. Затем незнакомец остановился рядом и сказал по поводу висевшего перед ним гобелена: "Они знали стиль жизни, а мы утеряли его". Мой друг ответил незнакомцу соответственно, и тот предложил ему сесть на ближайшую с