Серия: живая мысль христианства

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Книга посвящена весьма актуальной теме места рериховского культурного наследия в современной России. Последнее время исключительное распространение получила односторонняя, резко отрицательная оценка его, как глубоко враждебного традиционным православным основам русской духовной жизни.

Автор предлагает иной взгляд на вопрос, одновременно затрагивая целый ряд других проблем: истории христианства, истории взаимоотношений Индии и России, русского космизма, русского народного эзотеризма и т.д. Наконец, она прямо ставит вопрос о праве художника на духовные искания и праве общества на светскую духовность. И то, и другое в современной России неожиданно предстало проблематичным, и яростная антирериховская кампания - самое яркое тому подтверждение.

Книга адресована всем, кого интересует как творчество Рериха, так и проблемы русской духовной культуры в целом.

Издание осуществлено Центром Творческих Исследований "Беловодье" (Москва) при поддержке Международного Центра Рерихов и научно-исследовательского центра духовно-мистической культуры "Сфера".

От редакции

(Имеет ли Россия право на светскую духовность?)

Именно этот факт лежит в основе такого, на первый взгляд, странного поведения рериховских кругов, не спешащих ввязываться в бой с носителями явной клеветы. Ответить-то можно и даже нужно, потому что по-человечески всегда неприятно иметь дело с интеллектуальной недобросовестностью. Особенно возмутило многих рериховцев обвинение в антихристианстве. Десяткам тысяч людей, читавших книги Живой Этики и с симпатией относящихся к рериховским идеям, и при этом не перестающих считать себя православными и посещающих церковь, было очень неприятно, да что там, больно сталкиваться с агрессивными обвинениями в антиправославности и даже в сатанизме. И все это только за их занятия философией Рериха! Почему же не трогают тех, кто увлекается сегодня философией отлученного в 1908 году Льва Толстого или не отлученного, но говорившего явно еретические вещи, русского мыслителя Николая Федорова, не говоря уже о книгах основателя антропософии Рудольфа Штайнера? Почему из всего списка отлученных от церкви на соборе 1994 года именно рериховцам было уделено главное внимание в последующей травле? Уже в этом следовало бы разобраться. Впрочем, нельзя сказать, что со стороны рериховского движения не было попыток объясниться и защитить доброе имя семьи Рерихов. Другое дело, что далеко не все они были удачными, ибо незнание языка православной традиции представляется серьезной проблемой самого рериховского движения.

Но тем не менее были и вполне удачные попытки! Однако все эти статьи не оказали должного воздействия ни на сам источник клеветы и фальсификации (что, впрочем, маловероятно по определению), ни на широкие массы людей, которые были свидетелями и даже невольными участниками конфликта. Подобная ситуация сложилась прежде всего потому, что ответ на клевету шел из другой системы взглядов, из иного духовного направления. Можно было хоть тридцать три раза разоблачить фальсификации и подтасовки оппонента, но для остальных людей это могло выглядеть как очередное выяснение отношений между двумя конфликтующими системами духовности. Иногда мечталось о том, чтобы критика прозвучала именно изнутри Православия. И вот, наконец, эти мечты сбылись, - перед нами долгожданная и, на наш взгляд, первоклассная работа на данную тему: "Звезда волхвов, или Христос в Гималаях".

Автор работы Ксения Григорьевна Мяло - известный культуролог, политолог, публицист, автор ряда работ на темы русской духовной традиции. Весьма примечательно и ценно то, что автор, хотя и симпатизирует рериховскому наследию, ни организационно, ни идейно не принадлежит к рериховскому движению и стоит на строго православных позициях. Не менее важно и то, что автор вовсе не является неофитом в Православии. Ксения Мяло - автор интереснейших работ: "Крест над Россией. Очерки паломничества по Святой Руси в образе и слове" (в соавторстве с фотографом С.Севостьяновым), "Между Западом и Востоком", получивших широкий и сочувственный резонанс, в том числе и в кругах православной общественности.

Один этот факт заставляет объективнее взглянуть на деятельность художника по охране памятников культуры и на его публичную защиту православных храмов от разрушения в годы советской власти. Едва ли он, возвышая голос против осквернителей святынь, руководствовался одними лишь культурно-эстетическими соображениями. Достаточно вчитаться в его пронизанные болью и возмущением слова, чтобы понять - перед нами человек высокой огненной веры, которая вовсе не отрицает ортодоксально-канонические подходы, но вмещает их в себя. Силу вмещения Рерих продемонстрировал хотя бы тем, что ни разу ответно не выступил против православной церкви, несмотря на ожесточенные выпады иных ее представителей в свой адрес. Напротив, он имел контакты со многими деятелями зарубежной церкви, среди которых выделяются такие известные фигуры как митрополит Евлогий, митрополит Платон и священник Георгий Спасский... Какие основания посмертно отлучать от церкви человека, не сказавшего о Православии ни одного дурного слова, исповедующего Символ Веры и, в полном соответствии со словами апостола Павла, подтвердившего свою личную веру многими добрыми делами во славу той же церкви? Только за то, что он принес России и миру сокровенные духовные знания, накопленные на Востоке и почти неизвестные на Западе? Но тогда, как убедительно показывает работа, следует отлучить от церкви целую традицию русских исканий, начиная от безымянных стихов и сказаний об индийском царстве и кончая многими деятелями Серебряного века (Гумилев, Бальмонт, Мережковский, Волошин, Клюев), стремившихся найти истину в том числе и в глубинах восточной мудрости и даже, как пишет автор, участников русской августейшей экспедиции 1893 года. Рерихи предстают людьми, венчающими эту отечественную традицию поисков высшей правды на Востоке. Ксения Мяло убедительно доказывает, что благодаря творческому и духовному подвижничеству Рерихов был открыт принципиально новый путь освоения Востока, быть может, возможный только в России. Он совершенно отличается от западного подхода, проявляющего себя в трех наиболее характерных версиях:

1) полный духовный уход на Восток и растворение своей уникальности в восточной традиции;

2) использование элементов древних знаний в эгоистических и даже демонических целях, что характерно для арийского или фашистского "восточничества";

3) профанация глубинной мудрости Востока и ее подмена внешней экзотикой, как это распространено в либерально-американском "восточничестве", близком к Нью-Эйджу*.

* Для тех, кто может быть незнаком с этим названием, следует сказать, что Нью-Эйдж - это современное духовное движение, распространенное на Западе, объединяющее самые разные организации и культы и ориентированное на крайне упрощенные модели духовности. Оно занято копированием восточной экзотики и профаническим приспособлением элементов духовных знаний к вкусам западного обывателя.

Работа Ксении Мяло на большом фактическом материале показывает, что, выполняя свою миссию, погружаясь в глубины восточной философии, Рерихи никогда не разрывали с православной традицией и русской духовностью. Они оставались верны христианской Церкви в главном, отрицали экуменизм и механическое смешение духовных энергий, подчеркивали важность сохранения национальных традиций для успешного развития страны и нации.

"Звезда волхвов.." опровергает главную идею двухтомника "Сатанизм для интеллигенции", по сути дела запрещающую православному сознанию любить Восток и изучать его философско-духовные глубины. Она доказывает, что можно быть самым ярким восточником и вместе с тем оставаться русским православным человеком. Кстати, дореволюционная Церковь позволяла человеку проявлять подобную духовную свободу и не пыталась отлучать того же А.С.Пушкина за известные стихи "Подражание Корану" - куда большую ересь, нежели творчество Рериха, если встать на формальную позицию. Или Лермонтова за его строки: "Быть может, небеса Востока меня с ученьем их Пророка невольно сблизили..."

Конечно, Рериха нельзя рассматривать как православного философа и сравнивать его, например, с Сергием Булгаковым или Львом Карсавиным. Но нельзя не признавать, что такие его качества как универсализм и глубина проникновения в восточную философию возросли на почве православной традиции, составляющей основу русской культуры, в лоне которой развивался сам Рерих.

Ксении Мяло, человеку, работающему на стыке исследования культуры Востока и Запада и освещения самых острых общественно-политических проблем современности, удалось поднять планку разговора о Рерихах на иной уровень и по-новому осветить всемирный масштаб рериховского Проекта. Когда мы читаем знакомые слова Великих Учителей из Живой Этики: "Помогите строить Мою Страну", мы далеко не всегда отдаем отчет, что речь идет не просто об абстрактном светлом будущем, но о новом типе цивилизации, в основании которой лежат не только духовные начала и общинные принципы, но и новый способ взаимоотношений с природной средой, предполагающий использование альтернативных источников энергии, а значит, и новую экономику, новое общественно-государственное устройство. Рерихи постоянно говорили о том, что эта новая страна или держава должна быть построена на принципах света. Но коли так, то вполне очевидно предположить, что построение такой страны (а есть все основания считать, что Рерихи мечтали о том, чтобы именно Россия состоялась как Держава Света) в условиях сегодняшнего сгущения тьмы и концентрации мирового зла будет сопровождаться глобальными битвами и огромным напряжением.

Из работы Ксении Мяло хорошо видно, что и сегодняшняя травля Рерихов в России имеет те же глубоко антироссийские и антирусские истоки. Силы, стоящие за этой интригой, больше всего не хотят, чтобы Россия обрела ясную идеологию Света. Они стремятся не допустить, чтобы сокровенные древние знания Востока, донесенные до нас Рерихами в современном виде, соединились бы с национальными исканиями в области культуры, с православными корнями, с сакральной русской духовностью. Такой синтез был бы для этих сил смертельным ударом.

Особая ценность данного исследования как раз и состоит в том, что оно освещает общественно-политический контекст борьбы за рериховские идеи и вскрывает политическую подоплеку и заказчиков вполне целенаправленной атаки. Для многих современных рериховцев, привыкших читать тексты Учения как бы абстрагируясь от эпохи и потому оторвавшихся от всего, что происходит с Россией, наверное, будет непривычно и даже сложно вчитываться в этот текст, густо насыщенный политической информацией и подробностями сегодняшней интеллектуальной жизни. Зачем нам вся эта информация, незнакомые имена и политика? - могут спросить или подумать они. Увы, без знания того, что происходит вокруг, без присутствия в интеллектуальной атмосфере современной борьбы идей не отстоять рериховское наследие - слишком серьезные и изощренные у него противники.

Именно такой просвещенный подход был ближе всего и самим Рерихам, блестяще образованным не только в древних языках и эзотерических знаниях, но и, так сказать, в перипетиях новейшей истории. Их декларируемая нелюбовь к политике, - это прежде всего отвержение мелкого политиканства и сиюминутных страстей. Спору нет, в мелком политиканстве рериховское движение участвовать не должно по определению. Под мелким политиканством следует понимать не только практическое участие в каких-либо политических партиях и движениях, но излишнюю политизированность сознания, внутреннюю психологическую зависимость от быстро меняющихся политических поветрий, от прессы и СМИ, манипулирующих общественным сознанием. Разумеется, Рерихи не имели никакого отношения к подобному мелкому политиканству. Но что касается участия их в Большой Политике, определяющей эволюционное развитие России и всего мира, то как еще можно назвать поездку Рерихов в Москву в 1926 году, встречу с Чичериным, Луначарским и Крупской, общение Н.К. с дипломатическими миссиями СССР в других странах, переписку Е.И.Рерих с президентом США Рузвельтом, тянувшуюся много лет деятельность по Пакту Мира, которая требовала личных и письменных контактов с главами государств и с правительствами нескольких десятков стран? Как можно назвать иначе поистине Мировые Проекты Рерихов о создании Международного института Урусвати, о стратегическом союзе между Россией и Индией? Эта сторона деятельности семьи Рерихов как раз заслуживает того, чтобы называться духовнопросветленным участием в Большой Политике.

Возвращаясь к прерванному разговору, уместно задать вопрос - почему бы рериховцам, стремящимся подражать Рерихам в духовной сфере, не подражать им во всех проявлениях их интересов и подхода к миру, включая их политическую компетентность? Для этого совсем не обязательно ходить на митинги и расклеивать листовки. В конце концов, патриотизм и любовь к России, завещанные нам Рерихами, по определению должны быть просвещенными, то есть нам нужен компетентный патриотизм. Неужели Рерихи, мечтавшие о том, чтобы Россия реализовала свою миссию Державы Света, согласились бы с той ролью в обществе, которую добровольно приняли на себя некоторые рериховские организации, превратившиеся в нечто вроде клубов по интересам, где одни вышивают, а другие изучают космическую философию и астральный план? Нет, еще раз подчеркнем - Рерихи всегда были в Большой Политике, если под ней понимать стратегические цели мировой истории, связанные с изменившимся вектором космической эволюции, а также происходящую сегодня всемирную битву за Россию. Кто победит в ней - Новый Мировой Порядок, утверждаемый компьютеризированной волей своекорыстных кругов, заслуживающих имени "долларократии", или Царство Духа и Света, наступления которого напряженно ждала вся русская традиция?

Работа Ксении Мяло убедительно показывает, что рериховское наследие содержит большой потенциал для успешного ведения подобной борьбы. Потому ее значение гораздо шире, нежели полемика с противниками замечательного художника и мыслителя. Она говорит и о тех духовных исканиях и дорогах, которыми может пойти Россия, и об искусстве распознавания между истиной и заблуждениями, и о нас самих. Она заставляет задумываться, например, о том, как мы ведем себя в условиях усиления идеологической цензуры и начала охоты на ведьм. Почему в периоды развязывания определенных идеологических кампаний многие люди поддаются внушению, идущему от официальной пропаганды.

Очевидно, что в светском государстве имеют право на существование и должны быть светские формы духовности. Это касается и конституционно закрепленного права человека на свободу в области духовных исканий, права отдельной личности или группы граждан беспрепятственно заниматься любыми направлениями философии, и распространять свои идеи в области культуры. Если такое движение (или человек) не нарушает государственных законов и общественных норм, лояльно по отношению к РПЦ, не ставит перед собой цели идеологической и духовной конкуренции и изначально заявляет о себе как об организации культурной и светской, то оно вправе потребовать от государства и общества конституционной защиты своих прав, а от Церкви - невмешательства в свои дела.

* Типичным примером синкретизма в лучшем смысле этого слова является идеология журнала "Наука и религия". Подобный синкретизм журнала (на наш взгляд, выглядящий наиболее гармонично и естественно среди подобных изданий) дает возможность мирно, не смешиваясь, сосуществовать различным религиям и мировоззрениям. Достаточно удачный, что нелегко достижимо, синкретизм такого рода (безусловно, восходящий к традициям межконфессионального духовно-культурного диалога и сравнительного религиоведения, заданных еще Е.П.Блаватской и Рерихами), по-видимому, не пугает РПЦ, не запрещающей многим священникам публиковаться и выступать в нем, соседствуя с авторами вполне выраженного эзотерического характера. Почему же такое избирательное отношение к рериховцам?

От автора

(Необходимые пояснения)

Уже одного этого было бы довольно, чтобы попытаться разобраться в причинах и механизме возглавляемой диаконом Кураевым патологически ожесточенной антирериховской кампании, странным образом объединившей в ненависти к Рерихам самых "крутых" демократов-русофобов и не менее "крутых" православных фундаменталистов из противоположного лагеря. Иными словами, в моем обращении к этой теме заметную роль сыграл чисто исследовательский интерес человека, последние десять лет работавшего именно над самыми острыми об щественно-политическими проблемами нашей страны.

Но не только это. Присутствовал здесь, если угодно, сугубо личный мотив, живая и до сих пор благодарная память о первой послереволюционной выставке полотен Н.К.Рериха на его Родине в 1958 году, которая стала яркой вехой на пути моего собственного развития. Тогда я и подумать не могла, что сорок лет спустя сама окажусь в предгорьях Гималаев, в долине Кулу, там, где и создавались многие из так поразивших меня в свое время полотен, и что это позволит мне в новом свете увидеть их. Тем более невозможно было представить, что такая моя встреча с Гималаями произойдет в неузнаваемо изменившемся мире - в мире, из которого исчез СССР и в котором семимильными шагами идет к своему торжеству Новый Мировой Порядок; в мире, где уже не Россия, увы, противостоит ему - она стремительно утрачивает свою историческую роль, но совсем другие страны, и среди них не последняя - Индия; наконец, в мире, где столь любимый Н.К.Рерихом русский народ, "Иван Стотысячный", рискует стать народом-изгоем - притом на территории своей собственной исторической Родины.

Немало тем для горьких размышлений. И в этих условиях, казалось бы, с благодарностью надо пить из любого источника, где течет живая вода, где неколебимо утверждается вера в силы и будущность народа, ныне переживающего нелегкие времена. Как же тут не вспомнить, например, о том, что писали, говорили и делали Рерихи в тягостный, отмеченный поражениями первый период Великой Отечественной войны! Вот - в ее начале:

"В грозе и молнии кует народ русский славную судьбу свою... потрясения лишь вздымали народную мощь..." ("В грозе и молнии", 1942).

Вот - годом раньше, в предчувствии грозных испытаний и с пронзительным пониманием исконной, неутомимой враждебности Запада к России, что особенно созвучно нашим дням:

"Сколько новых незаслуженных оскорблений вынес народ русский! Даже самые, казалось бы, понятные и законные действия его зло истолковались...

Остается также и то, что победы русские были исключены на Западе из исторических начертаний. А если уже невозможно было не упомянуть об удачах, о строительстве русского народа, то это делалось в самых пониженных выражениях. И об этом остались нестираемые памятники...

Но не помогло обидчикам русского народа все это кусательство.

Всякий, кто ополчится на народ русский, почувствует это на хребте своем. Не угроза, но сказала так тысячелетняя история народов..." ("Не замай!", 1940).

За это, за свою веру в Отечестве Рерихи вынесли потоки самой грязной клеветы, о чем Н.К. писал в 1941 году: "Вспоминались нападки фашистских газет. Экие ругатели! Главное обвинение было, почему я хвалю достижения русского народа. Мракобесы хотели, чтобы все достижения нашей Родины были стерты, а народ надел бы фашистское ярмо..." ("По заслугам", 1941). Рерих писал о харбинских русских фашистах, откровенно работавших на японскую и германскую разведки, прекрасно понимая, конечно, какой реальной опасности подвергал себя, бросая вызов таким силам. Тем не менее шел на это ради Отечества, вот почему с полным правом мог сказать в 1942 году о себе и своих близких: "Для народа русского мы трудились".

Мог ли он вообразить тогда, что спустя пятьдесят с лишним лет грязная сплетня, пущенная зарубежными спецслужбами, широко пойдет гулять по России и даже резко повысит свой статус, получив гласную поддержку Русской Православной Церкви! Анафема 1994 года особенно поразительна тем, что резко порывает с прежней русской церковной традицией анафематствовать предателей (Гришка Отрепьев, Мазепа) и вменять в особую заслугу стояние за Отечество, особенно в годину тяжких испытаний. Об этом очень любопытную и актуальную мысль высказал Вадим Кожинов в беседе с Виктором Кожемяко ("Советская Россия", 5 февраля 1998 года): "...Иосиф Волоцкий очень интересно сформулировал разницу между еретиками и отступниками. Еретик - это человек, который заблуждается, а отступники - они отрицают всю жизнь своего народа".

Видимо, нынешнее наше священноначалие более так не считает, если судить по откровенной поддержке, оказанной им современным отступникам, поставившим Россию в положение "побежденной страны" (выражение одного из ее злейших врагов, американского советолога З.Бжезинского).

Сегодня на страницах православной печати поношение Рериха порою соседствует с прославлением генерала Власова, забыт подвиг священников, отказывавшихся от сотрудничества с гитлеровцами (подробнее об этом в тексте), а православные на Украине расплачиваются в Церкви купюрой с изображением Мазепы - такой вот абсурдный поворот! А что поделаешь - "побежденная страна..."

Равным образом, не явилось бы оно, если бы духовная жизнь Рерихов, какой она предстает в их многообразном наследии, тяготела к элементарному современному энергетизму и не имела мощных корней в русской православной традиции. К счастью, это не так, и как раз на ее почве возросло своеобразное, не имеющее аналогов Рериховское "прочтение" Востока - не через увлечение экзотикой, а через чувство глубинного родства. К сожалению, многие из нынешних последователей слабо, если не сказать больше, знают эту традицию (я говорю именно о знании, а не о вере, которая есть сугубо личное дело), и уже это не позволяет отождествлять путь Рерихов и "рериховцев".

Сегодня Россия стоит перед выбором. Она может принять усредненный, американизированный вариант "восточничества", что, между прочим, будет означать крах и ее самостоятельной восточной политики. Либо же может вернуться к самой себе, к своему наследию, немалую часть которого образует творчество Рерихов, и, по-новому, в свете новых вопросов и задач прочитав его, попытаться вернуть себе достойное место в мире.

В том числе и не в последнюю очередь - определить мировоззренческие основания своей восточной политики, что возможно лишь на основе собственной философии Востока. В противном случае ей грозит и здесь, в предназначенном к великому будущему регионе мира, играть ту же жалкую роль, которую она уже играет на Западе.

"Индийская земля, Египет, Палестина - Как олово в сосуд, отлились в наши сны" (Н.Клюев).

Нечто об "акриловой синеве"

В конце 1997 года газета "Радонеж" в очередной раз атаковала Рерихов. Точнее - атаковал их неугомонный Андрей Кураев, и это уже рутина сама по себе малопримечательная. Примечательным здесь было другое: кураевскому тексту сопутствовала крошечная черно-белая, то есть по определению искажающая живопись Рериха, репродукция гималайского пейзажа; сопровожденная подписью: "Акриловая синева пейзажей Рериха для его поклонников - достаточное свидетельство духовности и таланта".

Комментировать подобный уровень суждений об искусстве излишне: "акриловая синева" равняется "сумбуру вместо музыки". И уж "Радонеж"-то, казалось, должен помнить, что не столь давно еще писали о "неестественно вывернутых членах" на иконах. Но вот что заслуживает пристального внимания - так это самый факт подобного суждения. Ибо если до сих пор священноначалие РПЦ в поле своей компетенции включало лишь религиозные взгляды Рерихов, не берясь судить об их духовности в целом и уж тем более о таланте*, то вот теперь выступающие от имени Церкви публицисты прямо требуют вывести из общего поля русской культурной жизни не только Рериха-мыслителя и одного из крупнейших общественных деятелей XX века, но и Рериха-художника. Более того, похоже. именно сами Гималаи как излюбленный предмет изображения "индийского" Рериха воспринимаются ими как некая враждебная, почти демоническая сущность.

Как уже, наверняка, смекает читатель, усвоивший кураевский метод "догадывания", сама по себе такая экспозиция духовно предосудительна, если не сказать греховна, к чему и подводит диакон. И действительно: сей рассадник греха, то бишь Музей искусств народов Востока, угнездившийся под государственной опекой (это слово Кураев особенно педалирует, намекая, догадываемся мы, что неплохо бы лишить Музей государственной поддержки) - так вот, сей рассадник мало того, что экспозицию развернул, так еще и предоставляет свою оплаченную государством площадь для проведения каких-то оккультных семинаров. Не случайно ведь на этой же странице (т. 1, стр. 63) дано примечание с - для русского православного уха прямо-таки дико звучащей - апологией инквизиции. "Вообще, - признается Кураев, - чтение современной оккультной литературы заставляет как-то иначе отнестись к инквизиции и "охоте на ведьм"..."

* И это вполне соответствовало традиционному поведению Русской Церкви, которая, даже будучи господствующей, не выносила своего суждения о Льве Толстом как о писателе. Прекрасно понимая, между прочим, что это значит стать посмешищем.

Что ж, меня подобные признания тоже заставляют "как-то иначе" - с гораздо большей тревогой - отнестись к тому, что целое явление в культуре и общественной жизни России (пусть для кого-то и не бесспорное, но разве бывает иначе?) оказывается заклейменным словом "сатанизм" - ни больше, ни меньше!

Понятно, что искоренением сатанизма не может не заняться инквизиция - обязана заняться. И тут уж пахнет кострами, особенно если страшное это слово выносится на обложку и произносится на первых же страницах двухтомного исследования! Зачем же, спрашивается, писать два тома - если все ясно с первых строк? А затем, что для Кураева, как и для вдохновляющего его прецедента инквизиционных трибуналов, делом следствия (или родственного ему "исследования") является не установление истины, а лишь подтверждение уже предъявленного - до следствия! - обвинения.

Для этого инквизиция пользовалась не только столь излюбленными ею приемами прямого физического воздействия. Широко применялись также методы психологического запутывания, виртуозных смысловых склеек и подмен. Кое-что из этого арсенала получило дальнейшее развитие в современных технологиях психологического манипулирования, в частности, как раз прием склейки. Им Кураев владеет хорошо и пользуется очень охотно. Вот пример: вполне вероятно, что оккультные семинары на Суворовском бульваре действительно скверны и греховны - но причем здесь Рерихи-художники? И разве сам Кураев не выступал и не выступает в ДК "Меридиан" - в промежутке между двумя магами? А программа "Третий глаз", куда тоже приходил диакон, - кого мы только, рекомендующих себя колдунами и ведьмами, там не повидали! И разве радиостанция "Радонеж" не вещает, случается, сразу же после рекламы дианетики ("Радио Россия", интервал 14-15 часов), а сусальная реклама счета храма Христа Спасителя не соседствует на ТВ с рекламой тампаксов и презервативов, с горячими исповедями молодых энтузиастов безопасного секса и откровенными шабашами неких рогатых существ (15.3.1998, реклама "Polaroid"' а)? Увы, такова реальность, в которой мы живем, - реальность попсмешения высокого и низкого, которую, между прочим, именно наше священноначалие именует "возрождением России" и даже ее "вторым крещением"!

Примеров подобного "возрождения" и "крещения" можно привести тьму: но поскольку Кураев их не приводит, то у неискушенного читателя может возникнуть впечатление, что это лишь в Музее искусств народов Востока творится такой шабаш нечистой силы, а оккультным магнитом, притягивающим ее туда, являются... ну, конечно же, полотна Рериха, радуются догадливые. Эффект склейки достигнут - можно двигаться дальше!

А дальше - это значит от сатанизации Рериха-художника переходить к сатанизации изображенных им Гималаев, а там и самой Индии, чело которой увенчано этой несравненной снежной короной. Нападки на нее, Индию, которая, оказывается, только и делала, что "совращала Запад", начиная с детски-невинных греков, лишь под влиянием индийских походов Александра Македонского впавших в цинизм, рассыпаны там и сям по страницам кураевского двухтомника. Но апофеоз достигается на последних страницах первого тома, где Кураев буквально отлучает Индию и сами Гималаи от Христа. Более того: вопреки самому духу Пятидесятницы, он готов вообще исключить Индию из числа "всех языков", к которым Святой Дух, сошедший языками огня на апостолов, повелел идти им. Зачем эта безграничная Вселенная, зачем покидать привычный узкий горизонт Средиземноморья, которым для Кураева явно исчерпывается духовно ценный мир!

"В целом, - пишет он,- вопрос, может ли Индия обогатить Средиземноморскую культуру и добавить что-либо к радости Евангелия - вопрос более чем спорный. А вот то, что "восточная мудрость" регулярно отравляла (!) Средиземноморскую культуру своим крайним нигилизмом и аллергией к свободе личности и жизни - несомненно... Нынешние "паломники на Восток" мечтают сделать православию "вселенскую смазь" (!), стерев в безликую массу его глубокое своеобразие" (т. 1, стр.455-457).

Именно с таких позиций самодостаточности замкнутого a себе Средиземноморья Кураев произносит свой приговор Индии и вообще столь неприятной ему высокогорности: "А самая высокогорно-религиозная страна мира - Индия - так и не смогла принять Евангелие" (т. 1, с. 455-456).

Оставаясь на почве исторической реальности, трудно понять эту фразу. Что, собственно, хочет сказать Кураев? Что весь мир, за исключением Индии, уже стал христианским? Или что уже закончилась история (пахнет Фукуямой!) и будущего нет, а потому уже никогда не произойдет встреча Индии и Христа? Оставаясь на почве даже простой житейской адекватности, невозможно утверждать это. К тому же Кураеву, конечно, известен духовный запрет на определение сроков, неведомых даже Сыну. Думаю, он и не посягает на это. Но зато осуществляет своего рода реставрацию ветхозаветного иудейского взгляда на человечество как заключающее в себе богоотверженные народы. Индия становится в этом случае неким подобием Ханаана, оскверняющим всякого, кто сближается с ним, и не имеющим и крупицы духовных богатств, которые могли бы пригодиться новому Израилю в его шествии к Богу.

В этом отношении Ханаан в древнееврейском сознании был поставлен гораздо ниже Египта; и примечательно, что именно на тех же страницах, где Кураев выносит Индии свой не подлежащий обжалованию приговор, он дает пространный комментарий с рассказом Григория Нисского о Василии Великом, в юности "купившем несметное богатство и принесшем его в дар Богу" (с. 457). Имеется в виду богатство древних тайных знаний, хранившихся египетскими жрецами; знаниями этими, как предполагают, владел и Моисей.

Казалось бы, почему не предположить, что Н.К. и Е.И. Рерихи тоже пошли этим путем - ибо закрыть дорогу индийскому духовному наследию, как то мечтает Кураев, в эпоху планетарности уже невозможно. Его можно только освоить; Индия тогда предстает, по меньшей мере, аналогом Древнего Египта, а Иоанн Кронштадтский, благословлявший Н.К.Рериха на его труды, действовал строго в православной традиции. Следуя по этому пути - вероятно, не без ошибок, но сейчас не об этом речь, - Рерих и увидел "Святые горы"*, отблеск Фаворского света на Гималаях - там, где взгляд Кураева, увы, различает лишь беспросветную мглу ("акриловую синеву") ада, еще не озаренного благодатным Огнем Христова Воскресения. Но разве свет Его не проник во все уголки и закоулки мироздания? И разве не звучат на Пасху слова Акафиста: "Все естество человеческое. Тобою восприятое, прославися воскресением Твоим, Иисусе..."?

* Так именуется целая серия его картин.

Все естество! Весь ветхий Адам был искуплен кровью Голгофы, а, стало быть, не может быть границы движению Света Воскресения ни по горизонтали пространства, ни по вертикали времени - весь крест мироздания пронизан благодатным Огнем. И куда бы мы ни направлялись, хотя бы даже и в "страшную" (для Кураева) Индию, мы движемся к уже искупленному, пусть еще и не ведающему о том человечеству - вот суть Благой Вести, какой ее в свое сердце приняла Русь, вот основа ее всечеловечности, отнюдь не тождественной усредненным "общечеловеческим ценностям" перестроечной интеллигенции, не случайно Индии глубоко враждебной*.

* Не случайно также в своем отвращении к Востоку Кураев имеет единомышленницу в лице Г.В.Старовойтовой, которая, нарушая все нормы "политкорректности" (а вроде бы должна была усвоить их во время своих поездок в США), импульсивно заявила на страницах "НГ": "Терпеть не могу Восток!" Подлинный крик души - столь созвучный кураевской "песне".

Святой Огонь

* К этой, самой глубокой и оригинальной, на мой взгляд, книге Мережковского большой интерес проявил Н.К.Рерих. Заметим также, что Мережковский упоминает Ханаан, и это вполне соответствует христианской традиции, не знающей богоотверженных народов. Не случайно хананеянином был Св. Христофор.

Это "что-то" - Евхаристическая Чаша с искупительной кровью Сына-Агнца; и цитируя рассказ Платона о жертвоприношении атлантских царей, Мережковкий продолжает: "Страшно Платону - страшно и нам: хотим не хотим, мы не можем не видеть, что жертвенный бык Атлантиды - первая тень Агнца, закланного от создания мира. Громы Атлантики отвечают громам Евхаристии:

Да молчит всякая плоть человеческая И да стоит со страхом и трепетом, Царь бо царствующих приходит заклатися И датися в снедь верным".

Пусть и балансируя над бездной пугающих сближений, Мережковский, тем не менее, в целом остается в той традиции, русло которой было намечено еще на заре христианского богословия его самыми крупными зачинателями. Так, бл. Августин писал: "То, что мы называем христианством, было от начала мира, пока не пришел Христос во плоти, и бывшая от начала истинная религия не получила названия Христианство"*.

* Эти слова приводит Мережковский в своей "Атлантиде"

Так почему бы древнеиндийские мудрецы, спросим мы себя, были здесь исключением? И кто сможет доказать, что в описании своего путешествия в Тибет Рерих не следует точно именно этой, освященной именами святых отцов традиции?*.

"На иконах и священных украшениях Тибета часто горит драгоценными камнями изображение рыбы - священный знак, такой же, как на стенках римских катакомб", - пишет он в книге "Алтай - Гималаи", - и продолжает: "Сошлись в одном понимании "колесо жизни" Будды, круг "начал, тайну образующих" христианской Церкви и колеса Иезекииля...".

Можно и даже, наверное, нужно с осторожностью относиться к известной легкости подобных сближений, к стиранию различия выраженного в одних и тех же символах богоощущения. Но само-то тождество символов отрицать невозможно, и оно требует объяснения. Если бы Кураев делал это тщательно и основательно, кто бы спорил против пусть даже и повышенной щепетильности! Но ведь он-то делает другое: манипулируя малоизвестными широкому читателю именами и сведениями, он преднамеренно стремится создать впечатление, будто одни только Рерихи докатились до столь диких заблуждений - да что там, до прямой ереси. Ergo - об инквизиции см. выше.

* Положение о существовании некогда единого для всех людей богооткровения, "истинной первобытной религии", вошло едва ли не в школьное богословие и мы встречаем его, например, в отпечатанной еще до революции по благословению ректора Свято-Троицкой Духовной Семинарии "Истории Христианской Церкви" Н.Тальберга.

Как в случае с методом склейки, иллюстрирую сказанное на примере. Так, в пылу обличения Рерихов диакон Кураев апеллирует к Рене Генону, который, мол, тоже не любил теософов. Самые неосведомленные из читателей могут даже, пожалуй, поэтому счесть Генона крупным православным мыслителем. В действительности же Рене Генон - католик, перешедший в Ислам, эзотерик, исследователь и знаток всех духовных традиций - всех, за исключением Православия, которого почти не знал и которым мало интересовался. Однако именно Генон (если уж Кураев ссылается на него, то внесем ясность), исследуя символ Чаши Грааля, сделал выводы, весьма сходные с теми, к которым пришел Рерих в ходе гималайско-тибетского путешествия, а именно: будучи универсальным, транскультурным, этот символ повсюду олицетворяет Центр Мира, его Духовное Солнце, каковым является Божественное Сердце с пылающим в нем огнем - в христианской традиции. Сердце Иисусово и Евхаристическая Чаша.

* Апокрифическая "Книга Еноха" (переведенная в Киевской Руси на славянский с древнееврейского оригинала, ибо ранняя русская церковь, очень терпимая, использовала нехристианские по происхождению тексты, не считая это чем-то предосудительным), рассказывая о вознесении "праведного Еноха" на небо, упоминает некое "солнцестояние офанимское". Но "офанимы" в переводе с древнееврейского значит "колеса", и эти небесные живые колеса, наделенные глазами, упоминаются в книге Иезекииля ("Златоструй", М., 1990, с. 271).

Цепь ассоциаций, повторяю, чудовищная - с той позиции, с которой Кураев судит Рерихов. И будучи последовательным, он должен был бы произнести приговор и о. Павлу Флоренскому, и Иоанну Дамаскину, и Д.С.Мережковскому, а с ними - и Бл. Августину, и Клименту Александрийскому. Если он этого не делает, то тогда вопрос о причинах такой предвзятости по отношению к Рерихам приобретает особое значение. У меня есть веские основания полагать, что не все они религиозного свойства*, и ниже я их рассмотрению посвящаю целый параграф. Однако существуют и мировоззренческие мотивы кураевского натиска на Рерихов, а ключ к их пониманию, на мой взгляд, дает не случайно выделенная мною фраза Флоренского: "Искры перекликаются с искрами и подают весть друг о друге". Потому что именно эта перекличка искр в мироздании, именно такая безграничная распахнутость в Космос - природный, человеческий, исторический - отталкивает Кураева и, судя по книге, глубоко противна всему его душевному складу. И он с таким иррациональным ожесточением стремится стянуть, снова затворить створки средиземноморского окна, широко распахнувшегося в мир в день Пятидесятницы, что, кажется, и самый Огонь ее готов поставить под подозрение.

* "Струя, текущая по рукам, миновать как может Данаю..."

** Об этом, впрочем, проговорился и сам Кураева: "Моя личная неприязнь к рерихианству определена в меньшей степени тем. что я христианин, а скорее тем, что я вырос и воспитан в научной среде" (подч. мною -К.М.). В какой среде вырос Кураев - это его личное дело. Мы знаем, однако, что он не ученый, и потому его "полемика" с Рерихами не является научной. Важно другое: он сам признает, что за видимостью религиозной принципиальности скрывается личная вкусовая неприязнь. Как мы увидим ниже, связанная не только с "научной атмосферой" кураевского детства.

Огонь как самый значимый символ множества древних учений и религий вообще как-то малопонятен и чужд Кураеву в его Божественной, светлой ипостаси и существует только как адский пламень. А потому едва ли не любое огненное или молнийное видение диакон готов трактовать как однозначное свидетельство приверженности видящего к Люциферу - нарочито "забывая" при этом иные евангельские тексты и образы. Так, говоря о видении падающей с небес Огненной Рыбы, посетившем Е.И.Рерих в 1911 г. (т.е. еще до прямого ее соприкосновения с "отравляющим" Востоком), он комментирует: "Тут же Е.И.Рерих совершенно справедливо поясняет, что Рыба - это символ Христа. Но дело в том, что сам Христос говорит: "Я видел сатану, спадшего с неба, как молния" (Лк" 10:18). В видении же Рерих с небес как молния ниспадает Христос..." (т. 1, с. 221).

Наталкиваясь на такое, я спрашиваю себя: неужели Кураев полагает, что, кроме него, никто не читал Евангелие? Что ж, судя по его симпатиям к инквизиции, он, возможно, и желал бы вернуть средневеково-католический запрет на чтение мирянами Священного Писания. Однако православная Русь подобных запретов не знала и, надеемся, не узнает. А потому, свободно раскрыв Евангелие, можем прочесть: "Ибо, как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого" (Мтф., 24:27). Или:

"Как молния, сверкнувшая от одного края неба, блеснет до другого края неба, так будет Сын Человеческий в день Свой" (Лк., 17:24).

И опять у Матфея - об Ангеле, отвалившем камень от Гроба Господня: "Вид его был как молния и одежда его бела, как снег" (Мтф., 28:3). По-церковнославянски: "Бе же зрак его яко молния..." - еще более звучно, величественно и - страшно. Страшно в высшем смысле - ибо завеса Иерусалимского Храма "раздралася" в этот великий час, прообразуя раздергивание завесы в "Откровении": "... И от престола исходили молнии и громы и гласы. И семь светильников огненных горели перед престолами, которые суть семь духов Божиих..." (Откр., 4:5).

Надо думать, ребенок рассказывал о своих фантазиях няне или матери - и, однако же, никто не заподозрил его в "бесовских искушениях" и не потащил отчитывать. А уже много позже к той же традиции огненных образов обратится антропософствующий Андрей Белый в поэме "Христос Воскрес" (1918 год), где, право же, евангельские гулы великого Часа и молнийный блеск Ангела, рассеявший ужасную тьму апостольских сомнений, звучат и сквозят отчетливее, чем в иных благостных призывах не засматриваться на молнии.

"А весть Прогремела Осанной Есть Странный Пламень В пещере безверия Когда озаряется Мгла И от нас Отваливаются Тела Как падающий камень".

Озаряется мгла - молниями, это у Белого центральный образ. Голова Христа "омолнела" и в час Крещения, когда раздался голос с Небес: "Сей есть Сын Мой возлюбленный, в котором мое благоволение", и в миг страшной смерти на кресте - той, что принесла великий дар "омолнения" (обожения) как возможность каждому человеку.

Это может нравиться или не нравиться как поэзия (я тоже не во всем разделяю литературные вкусы Кураева); но нельзя не видеть ее связи со всей традицией Святого Огня в русской культуре. И в своей сосредоточенности вокруг образов этого Огня она была как раз глубоко православной. Да и могло ли быть иначе, если в причастных и запричастных молитвах само причастие именуется "углем" и "огнем"? А реальной опорой этих образов было то, свидетелем чему довелось стать и самому Белому во время его путешествия в Иерусалим - Благодатный Огонь, сходящий в страстную субботу на Гроб Господень.

О нем писали еще Григорий Нисский (IV век) и Иоанн Дамаскин (8 век), писали крестоносцы-латиняне, писали и люди других конфессий. Главное, при всем многообразии оттенков личных впечатлений (они есть и у автора этих строк), совпадает. Это - пронизанность всей внутренности храма блистающим, сиреневого или голубого оттенка светом (чаще в виде молний - и так видела его я) и самовозгорание пламени киноварного цвета, в первые минуты не жгущего подносимых к нему рук и лиц. А игумен Даниил, первым из русских паломников (XII век) оставивший описание Благодатного Огня, хотя и не видел молний, засвидетельствовал "блистание страшное и светлое из Гроба Господня Святого".

Канонические песнопения именуют ангелов "углем богоносным", "причастием божественного огня, якоже пламень бывает". И еще: "Во огни пламенном предстоят Тебе херувими, серафими. Господи"*.

Как видим, традиция мощна и непрерывна, о чем Кураев, конечно, знает. Знает - но с недобрым умыслом искажает истину, трактуя увлеченность Рерихов образами огня как изначально люциферическую. Хотя она - даже если, допустим, и считать ее чрезмерной - росла из той же традиции русского Православия, в которой Серафим Саровский свои, найденные в его келье после смерти Преподобного записки, начинает словами: "Бог есть огонь".

С ней, с этой традицией, оба Рерихи - и Елена Ивановна, и Николай Константинович - имели счастье соприкоснуться в живой личности Св. Иоанна Кронштадтского, который писал: "Огонь горящих восковых свечей, как и самое кадило с горячими углями и благовонным фимиамом служит для нас образом огня духовного - Духа Святого, сшедшего в огненных языках на апостолов".

Известно, что Иоанн Кронштадтский, знавший Н.К.Рериха с детства, едва ли не до самой своей смерти был его духовником и что сам Рерих всегда с исключительно теплым, благоговейным чувством вспоминал об этом столь любимом и почитаемом всей Россией праведнике.

* Цит. по: Архимандрит Серафим "Ангелы, Ангельский мир по учению Православной Церкви", М" 1916, повторное издание. М., 1995).

"Вместе с о. Иоанном,- писал он в 1934 году, т.е. тогда. когда, по Кураеву, уже безнадежно встал на путь "сатанизма", - входило великое ощущение молитвы, исповедание веры... А сколько было обращенных к истинной вере Христовой после одной хотя бы краткой беседы с высокочтимым пастырем" ("Светочи").

Неужели такое может исходить из уст сатаниста? Не распознанного великим прозорливцем, но уличенного бдительным диаконом Кураевым? Воля ваша, здесь что-то не так. И не вернее ли предположить другое: что именно как прозорливец Св. Иоанн Кронштадтский, благословивший юного Н.К.Рериха "на изучение истории и художества", духовным зрением уже различал его особый путь служения Христу - на этот путь и благословляя?

Отрицая это, Кураев бросает прямой вызов тому чувству, которое испытывала к святому старцу едва ли не вся Россия и которое почти коленопреклоненно изъявлял уже поздний Рерих. А стало быть, и чувству нас, ныне живущих православных, - если, конечно, мы способны наследовать своим собственным традициям. Ибо святой прозорливец ("в этой молниеносной прозорливости сказывалось постоянное, неугасимое подвижничество о человечестве", - пишет Н.К.Рерих), не умеющий угадать будущего сатаниста, более того, в качестве многолетнего духовника, видимо, несущий и часть ответственности за столь зловещую метаморфозу своего духовного чада,- это образ, нарисовать который решится далеко не всякий атеист, но лишь завзятый богохульник. А вот диакон прямо-таки подводит нас к нему. Так не потому ли, что, поставив своей задачей исключительно обличение (и ни в коей мере - понимание), Андрей Кураев закрыл в свою книгу дорогу тому, о чем также пишет Рерих в воспоминаниях об Иоанне Кронштадтском: "Наряду с прозорливостью о. Иоанн отличался и свойственною великим подвижникам широтою мысли. Помню, как при разговоре о том, почему дворниками в Зимнем дворце служат татары, о. Иоанн с доброй улыбкой сказал: "Татары-то иногда лучше бывают..."..."

Кураев: бегство на Запад

Неужели же редакция последнего столь наивна, что ей неведомо давно ведомое в кругах московско-питерской интеллигенции - особенно перестроечно-антисоветско-антирусской интеллигенции? Иван Слепцов в "Независимой газете" не столь давно еще раз дал резюме этого специфического (и вряд ли чуждого самому Толкиену), политически заостренного истолкования образа "империи зла".

"В Среднеземье,- пишет он,- свободные народы - люди, эльфы, гномы и хоббиты - ведут борьбу с Темным Властелином Сауроном. Первые - оружие вселенского добра, последний - один из служителей вселенского зла. Свободные народы живут на Западе (!), зло же во "Властелине колец" гнездится на Востоке. Итак, тьма, зло, враг - на Востоке, а свободный мир ' - на Западе. Эта терминология сразу же заставляет подумать, а не лежит ли в основе главной сюжетной коллизии "Властелина колец" хорошо знакомая всем жившим и живущим в конце XX века привычного нам летоисчисления реальность. Я имею в виду, конечно, противостояние либерального Запада и тоталитарно-коммунистического Востока".

* Прямое политико-идеологическое клише времен холодной войны.

Ответ - конечно же, лежит, ибо "Властелин Колец" - это и "политический памфлет, где Джон Рональд Ройел Толки ен расшифровал противостояние коммунистической Тьмы Востока и Свободного Запада и предрек неизбежное падение Мордора и его реального земного аналога - Советского Союза" ("НГ", 30.01.97). Напоминание Слепцова тем более своевременно, что немалая часть российских "эзотериков", в том числе и рериховцев, до сих пор имеет весьма наивное романтическое представление о Толкиене как всего лишь о певце эльфов и сильфов, совершенно не желая слышать о мрачном и мощном историко-политическом контексте, в который оказалась вписанным его творчество. Но тут нужна беспощадная ясность - и в свете ее любой, плачущий о Российской державе и одновременно называющий СССР "империей зла" выглядит жалко: как человек, в лучшем случае не способный свести концы с концами, в худшем же - как лицемер, пытающийся скрыть и от себя, и от других свое соучастие (по крайней мере, моральное) в разрушении Российской державы, прямым и общепризнанным преемником которой являлся Советский Союз.

"Под Западом,-торопится объясниться Кураев, - я имею в виду Средиземноморскую религиозно-культурную экумену - от Персии на Востоке до Британии на Западе и от России (!) на севере до Египта на юге" (T.I, С.420).

Между прочим в самой Византии, причем именно среди духовенства, было немало людей, свысока смотревших на славянских "варваров", о чем довольно подробно пишет С.Зеньковский ("Русское старообрядчество", М., 1995 г.). Византия как бы не до конца осуществила завет Пятидесятницы обо "всех языках", хотя, конечно, Константинополь был ближе к нему, чем католический Рим, с его унифицирующей латынью и абсолютным централизмом. Но, пишет Зеньковский, "позволяя другим народам православного мира пользоваться их собственным языком в церкви, греки в то же время как бы не считали их равными себе и видели в них варварскую часть православного востока" (Зеньковский, с. 1.58). Именно такое, "снисходительно-покровительственное, а часто и несколько пренебрежительное отношение византийцев к негреческому православному востоку... привело к быстрой потере для христианства всей Передней Азии и Египта", а также и трагедии русского раскола XVII века.

* Противоречие, неразрешимое в кураевской схеме тождества Запада и Христа.

Поэтому притязания Кураева говорить от имени Православия вообще, особенно там, где речь идет все же не о бесспорных догматах и канонах, а о явлениях культуры, по меньшей мере вызывают удивление. Думается, здесь мы вправе были ожидать, что взгляд - пусть и критический - на Рериха будет сделан не извне, но изнутри русской традиции. Напрасные ожидания! Каждой главе книги Кураева предпослан эпиграф из Честертона, которому здесь, очевидно, предоставляется право судить Рериха. Но почему, собственно, такая честь? Ведь Честертон все-таки католик, и на него ли опираться, рассуждая о православности или неправославности Рерихов! Во-вторых, он англичанин, человек совсем другой культуры, в глазах которой многие глубоко органические свойства культуры русской как раз и выглядят чистейшим варварством - подобно тому, как это было для епископа Матфея...

Впрочем, что Честертон! Кураев находит себе единомышленников и "покруче" - если воспользоваться развязным стилем диакона. Например, Оливье Клемана, входящего в Международный общественный совет экуменического журнала "Новая Европа". Каковы же взгляды Клемана, в том числе и на Православие? Он их довольно подробно изложил в интервью, данном одному из первых номеров журнала (N 2, 1992 год), где, в частности, весьма нелицеприятно высказался о традиционной русской церковности (как "традиционной обрядовости с примесью предрассудков", как "вере спонтанной, массовой") и необходимости для России, как и для всей Восточной Европы, внутренней реформы Церкви - "ради веры более сознательной и личной". Тут у Клемана есть надежды - ибо, "есть, наконец, диссиденты, которые все силы кладут на то, чтобы углубить религиозное сознание, обновить (!) катехизис и литургию. Я бы их назвал наиболее евангелическими. Большая их часть ученики отца Меня... Это направление, евангельское, как я его определил, наиболее открыто экуменическому диалогу с католиками Востока и Запада".

Диалог - хорошее слово; только когда дело доходит до реальной истории и конкретной политики, в голосе православного европейца Клемана начинают звучать стальные ноты. Он, например, крайне недоволен позицией Сербской православной церкви, которая, видите ли, "без устали напоминая о геноциде, совершенном хорватами в 1941 году, конечно, способствовала коллективному психозу (!), изображению хорватов как прирожденных убийц". Комментарии излишни, тем более что летом 1995 года хорваты, поднявшие усташский шахматный флаг над сербским Книном, учинили новый геноцид сербов. А чтобы всем была ясна преемственность по отношению к 1941 году, в хорватских войсках не редкостью были крики "Зиг хайль!" - о чем писала западная пресса.

Между тем, снова открыв Евангелие, мы увидим, что апостол Павел, прибыв в Афины, свидетельством некоего правильного богопознания афинян - имевшегося у них еще до воплощения Христа, - счел вовсе не их дивные скульптуры, а увиденный им в центре города жертвенник, посвященный "Неведомому Богу". И вот слова апостола: "Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам. Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание, и все". И далее - самое главное для нас сейчас: "От одной крови он произвел род человеческий по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию. Дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас, ибо мы Им живем и движемся и существуем, как некоторые из ваших стихотворцев говорили: "мы и Его род". Итак, мы, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту или серебру. Или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого..." (Деяния, 17: 22-30).

* Очевидно, в глазах Клемана и апеллирующего к нему Кураева даже и в случае усташей и стоящего за ними гитлеровского рейха все равно более "высокую", нежели в случае Вивекананды, Рамакришны и Махатмы Ганди.

** Кураев словно не знает о весьма сложной символике следа и о том, сколь многообразно чтится в России - и не только - "Стопочка Богородицы". А тем более - след стопы Христа на Елеонской горе, общехристианская святыня.

Вернулись, унося Благую Весть в глубины Азии, в глубины - увы Кураеву! - отверженной им Индии, из которой, возможно, и пришли.

Рерихи: в поисках древней отчизны

Когда Е.И.Рерих в "Криптограммах Востока" прослеживает путь волхвов из индийского Аллахабада, то в ее словах нет ничего, что противоречило бы смыслу евангельского текста, историческим преданиям и многим историческим фактам. В самом деле, что такое Аллахабад? Это - получивший свое новое имя в эпоху Моголов священный город индусов Прояга, который предание считает единственным местом на Земле, пережившим время пралайи*. (Сомадева, "Дальнейшие похождения царевича Наравахандатты", М. "Наука", 1976, стр. 425).

В библейских понятиях это отсылает нас к потопу, ковчегу Ноя на горе Арарат и к таинственной фигуре Мельхиседека, доиудейского царя Салима и первосвященника, своим православным священством прообразующим царское достоинство и священство самого Христа. Читаемый Великим Постом Акафист Божественным страстям Христовым говорит: "Имея воистину власть по чину Мельхиседекову, яко архиерей во веки, стал еси пред беззаконным первосвященником Каиафою..." Не указывает ли это, что истоки правильной Церкви лежат за пределами Иерусалимского Храма и ветхозаветного Ааронова священства?

Наконец, разве не естественно полагать, что коль скоро ветхому Адаму надлежало быть искупленному целиком, во всей полноте земного пространства и времени, то именно поэтому само пришествие Христа в мир ознаменовалось встречей с живым олицетворением этой ветхости - волхвами?

Нет ничего невозможного и в том, что волхвами могли быть риши, древнеиндийские мудрецы, знатоки и толкователи Вед.

* Время всеобщего разрушения, периодически претерпеваемого Вселенной.

Общехристианское предание именует их пришельцами из Персии, но в эпоху Рождества Христова Персия и Северная Индия являли очень тесное духовно-культурное родство, так что порою даже говорят об их единстве.

* Археология отмечает много общего в культуре народов, населявших в VI-111 тысячелетиях до н.э. территорию между Тигром и Индом ("Природа", № 7, 1990).

Существует в научной литературе и мнение о влиянии индийской философии на "Республику" Платона, а это неизбежно вновь обращает нас к преданию об Атлантиде и праистоках человечества. Сегодня уже можно считать научно доказанным фактом, что древний мир представлял собой гораздо более сложный и единый организм, нежели это рисовалось европоцентристской историографией, с ее фиксацией на Риме, Греции и в лучшем случае, Иудее. Ее-то и реанимирует Кураев - да полно, видел ли он на выставке сокровищ Трои ритуальные топорики из афганского (!) лазурита, найденные Шлиманом? Да ведь их одних довольно, чтобы опровергнуть "бородатый" миф о не знающих друг друга Греции и Индии! И в чем же тогда состоит особый грех Рерихов, двигавшихся, в целом, в русле этой - уже в их время все более настойчиво утверждавшей себя исторической интуиции, подкрепляемой данными археологии?

К древней общей прапамяти отсылает нас и знаменитый духовный стих "Голубиная Книга" (у Н.К.Рериха есть одноименная картина), с его очевидными отзвуками мифа об Индре и Вритре, с грандиозным символом камня-алатыря - явного двойника индийского Чинтамани. При этом, однако, все общие индоарийские символы в стихе христиански переосмыслены; народное русское православие выполнило здесь грандиозную - и точно соответствующую духу Пятидесятницы - работу по осмыслению полученного им в наследство "ветхого" предания, так что и само русское православие как историческое явление оказывается неполным и словно бы "усохшим" без этого могучего пласта.

И не надо никого пугать страшным словом "язычество": мы уже знаем, что кое-что в древней мудрости ("ведении") святые отцы называли иначе. Знаем, что "облекшаяся во Христа" русская душа вовсе не боялась этой древности, иначе не родился бы еще в XII веке под пером игумена Даниила удивительный, страшный по олицетворяемой им силе, а вместе и светлый, кроткий даже образ "косматого Мельхиседека", которому вошедший в землю Салима Авраам подстригает волосы и ногти (!).

* Название стихотворения Н. Гумилева, посвященного Индии.

** В сборнике "Древность: Арьи. Славяне". М., "Палея", 1996 г.

Галерея монастыря кармелиток Pater noster в Иерусалиме, где в стенах вделаны мраморные доски, на которых молитва Господня ("Отче наш") написана на 42 языках. Здесь был найден плоский камень с этой молитвой, высеченной на арамейском, т.е. употреблявшемся при Спасителе, языке. (Фото автора. Копия с цв. оригинала)

Не будь этой широты, этой готовности адаптировать уклад и образ жизни "язычников", мы не праздновали бы Рождество в день Непобедимого Митры, а Преображение - в день древнего праздника изобилия плодов; не соединяли бы языческую масленицу с православным Прощеным Воскресением. Так почему бы иначе могло обстоять дело с "языком" древней Индии? Почему бы на нее вдруг стали смотреть сумрачным недоверчивым взглядом?

В России никто и не смотрел так, и если Кураев рисует образ Будды, например, в самых мрачных тонах, опираясь при том на полюбившегося ему Оливье Клемана*, то мне гораздо созвучнее некогда горячо любимый в народе духовный стих об "индейском царевиче Иоасафе", в образе которого явно угадывается Будда. В поэтическом народном богословии приметы жизни "индейского царевича", однако, органически сливались со столь знакомыми житиями палестинских и сирийских подвижников, а рядом вставали насельники родимых лесных пустыней, во главе с самим Преподобным Сергием Радонежским, и целокупный восторг духовного созерцания изливался в "Похвале пустыни" - сокровенной жемчужине и без того любимого стиха.

* У них есть единомышленник в лице Епископа Новосибирского и Бердского Сергия, равно известного своими гонениями на рериховцев (и Рерихов) и своими симпатиями к католикам, возбуждающими резкое недовольство его паствы. Так вот, для епископа Сергия признаком духовного падения является чуть ли не всякое положительное упоминание Будды - см. "Миссионерское обозрение", противно-сектантское приложение к газете "Православная Москва", выпуск N 13.

Русский писатель-народник Н. Златовратский запечатлел в "Воспоминаниях" обаятельный образ своей матери, частенько певшей "Такова мати, прекрасная пустыня...", и весь тот мир народного православия, где едва ли не центральной фигурой были распевавшие духовные стихи странники - за вычетом неизбежного элемента чистого бродяжничества и мошенничества, в основной своей массе являвшие тип народных "романтиков". Чувства и мысли их влеклись за пределы привычного жизненного коридора, к образам дальних земель и самого Рая. И то, и другое в русской традиции устойчиво олицетворяла Индия, отношение к которой было вообще лишено темных, мрачных оттенков; напротив, из всех реальных земель она представлялась едва ли не ближе всех расположенной к Раю, уже окрашенной в его неземные, светлые и яркие, цвета. Так, например, популярный лубок с рассказом о птице Сирин, как правило, словесно пояснял: "В стране индийской, ближайше рас положенной к месту райскому, бывает, является птица..."

Между прочим, лубок этот еще в XIX веке печатали в Выговской пустыни, до разгрома ее Николаем 1, а духовные стихи дольше и упорнее всего сохранялись в старообрядческой крестьянской среде. И это неоспоримо указывает на давность и значение "индийской темы" для русского православного сознания, не утратившего своих древних начал, но, в строгом соответствии с духом Пятидесятницы, облекшего их во Христа*. С новой силой выразил ее крестьянский поэт-старообрядец Николай Клюев:

"Кто несказанное чает, Веря в тулупную мглу. Тот наяву обретает Индию в красном углу".

* Это, возможно, и было основанием глубокой византийской неприязни к русскому православию, в конце концов приведшей к драме раскола. Однако данный вопрос требует отдельного исследования. Разумеется, не дожидаясь такого исследования, Кураев уже вынес свой приговор и старообрядцам. - "Вызов экуменизма", М" 1997 г., с. 78-79. Неаккуратность аргументации - та же, что и в случае "полемики" с Рерихами.

Не подкрепляет Энциклопедия и суждения Кураева об отношениях Индии и христианства. Она сообщает - как о чемто абсолютно достоверном - и о проповеди апостола Фомы, отмечая, что малабарские христиане поэтому именуют себя христианами Фомы, и с уважением пишет о "глубочайшей древности Сирийской христианской Церкви в Индии" (там же).

* Как видим, год издания Популярной Библейской Энциклопедии. о которой речь шла выше.

О многом говорит уже предпосланный книге эпиграф:

"Восток во всей красе: недвижный, роковой Из тонкой ткани лиц, одежд и украшений, Курится словно дым преджертвенной волной, Проходит словно ряд сверхчувственных видений".

А во введении читаем: "Почти доисторическая старина вставала перед Ним (Цесаревичем -К. М. ) из безмолвия могил и развалин. Самые странные и могучие идеи, создавшие и проникнувшие Элладу, Египет и Азию, воочию являлись на каждом шагу низведенными поэзией на землю с высоты небес, воплощенными в камень и слово, незыблемыми, непокоренными хаосом веков".

Перед нами, вместо замкнутого кураевского Средиземноморья, целостный мир, что гораздо больше сообразуется и с духом Пятидесятницы и просто с фактами истории - например, наличия в Древнем Египте обширной индийской колонии еще в дохристианские времена.

В этом целостном мире Цесаревич и его спутники получают впечатления, во многом разительно схожие с теми, что описаны Рерихом - впечатления необычной родственности многих примет жизни и быта крестьянской Индии и крестьянской России.

"Желанная (!), далекая, утомительно-длинная Индия... У многих туземцев, мужчин и женщин, в общем есть что-то, напоминающее наше простонародье: красный излюбленный цвет одежды, по-бабьему повязанные платки, оклад лица - отчего в иных подробностях чудится нечто, знакомое и близкое по духу?

* До предела она доведена в книге архимандрита Лазаря "Грех и покаяние последних времен" (Сретенский м-р, 1997 г.), где содержатся прямые оскорбления индуизма - и это совсем нетипично для русской традиции.

Разве все одна случайность, разве нет никаких оснований предполагать, что мы еще мало изменены западной культурой, а они, застывшие в почти доисторической старине, не только нам братья по крови, но и братья по наложенному на нас и на них внутреннему отпечатку" (подч. мною - К. М.). Говорится в книге и об "индийском Рае"!

А вот об отношении экспедиции к Будде и буддизму. В Калькутте индийские армяне, о которых пишется с исключительной теплотой, поднесли Цесаревичу серебряную модель знаменитого храма в Будгайе ("Будда - Гайе") - как мы понимаем, дар не был отвергнут. Будда же, неоднократно упоминаемый на страницах книги, именуется, вполне в духе народного стиха о царевиче Иоасафе, "царевичем-монахом" и "царевичем-мудрецом" .

"Здесь, у Мадраса,- пишет он,- в предместье Адиар (у маленькой речки того же названия) учредился центр нового оригинального братства. Деятельным помощником и другом нашей талантливой соотечественницы, получившей в России литературную известность под именем Радда-бай, являлся американский полковник Олькотт... Несколько органов периодической печати специально посвятило себя констатированию необъяснимых психических феноменов из области йогизма, т.е. магических актов воли человека, для которого условия пространства и времени перестают существовать. Блаватская вызвала бурю обличений в шарлатанстве, чуть ли не в силу подозрительности англичан должна была навсегда покинуть преисполненный чудес и столь полюбившийся ей полуостров; но искусство ее вызывать к себе бескорыстную симпатию и преданность туземцев, их смутная жажда сплотиться под знаменем этой странной северной женщины из народа, радикально чуждого Альбиону, ее постоянные разъезды по стране ради сближения с волхвами (!) в попытках быть допущенной к разным заветным тайнохранилищам браминов и джайнистов - все вместе взятое создало ей исключительное положение, какого с давних пор нигде и никто не занимал (пожалуй, начиная от тех отдаленноблаженных дней, когда ясновидящие старицы на рубеже истории говорили со своими первобытно-мыслящими единоплеменниками на языке богов).

Для Индии настоящего и будущего Е. П. Блаватская не умерла и не умрет".

К русской православной традиции все это не имеет ровно никакого отношения. Как мы видим, сверху донизу она была пронизана какой-то особой любовью к Индии, таинственно к ней влеклась - неким сокровенным родством. И потому Рерихи столь же органичны этой традиции, как чужд ей Кураев, пытающийся рассматривать искусство и творчество Рерихов как уродливое и случайное явление в жизни русского духа. Мы видели, что это далеко не так. Напротив, оно, это творчество (внутри своего времени выделяющееся отнюдь не влечением к Индии, достаточно широко распространенным, но своей масштабностью) - следующий этап в развитии русской традиции, ее дальнейшее, в резко изменившихся условиях, развитие. Дерзнем предположить, что этот их путь прозревал и благословлял Иоанн Кронштадтский, сам пришедший из глубин "хрестьянской" России, сам, своею личностью, соединивший ее и царский престол.

Сатанинский космос или божественное мироздание?

Вот Дьяченко, упомянув о "высокой цели" спиритизма, в поддержку своей позиции привлекает "Христианскую апологетику" Н. П. Рождественского, приводя следующий, по его оценке, "компетентный отзыв о современном спиритизме по отношению к христианству". А Рождественский пишет так: "...Следуя апостольскому внушению: "Не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они" (Иоанна, IV, 1), мы должны отличать в спиритическом воззрении то, что в нем есть прямо противного христианству, от того, в чем оно не противоречит последнему... Такова в спиритизме вера в бытие сверхчувственного мира вообще, в возможность сверхчувственных явлений и в личное бессмертие человеческой души. Защищая эти дорогие верования против общего врага всех учений и направлений, признающих самостоятельность духовного начала (выделено мною - К. М.) и против врагов всякой (!) положительной религии, особенно же христианской, спиритизм до некоторой степени искупает пред христианством свои заблуждения и суеверия..." (с. 406)

Как видим, перед нами настолько иной, принципиально иной, подход к новым, сложным и необычным явлениям духовно-культурной жизни общества, что ожесточение Кураева и его последователей предстает скорее отрицанием, нежели продолжением традиций русской православной Церкви. Той традиции, которую представлял и самый крупный из привлекаемых о. Григорием Дьяченко церковных авторитетов - митрополит Филарет (Дроздов), известный, как подчеркивает автор, строгостью взглядов в "его отношениях к миру таинственных явлений". Он приводит удивительное письмо Филарета, относящееся к началу 60-х годов прошлого века, эпохе сильного распространения спиритизма, - удивительное именно мягкостью, осторожностью, пытливым самовопрошанием и опасением скороспелого жесткого суждения.

"...Мне приходит на ум, - не снестись ли с начальством, чтобы не учили народ суеверию; но то думаю, что гадательные книги много лет печатаются и продаются, и Святейший Синод не обращал на сие внимание".

И правда, вспоминаем мы, никто ведь и не думал отлучать Татьяну Ларину за нежную дружбу с Мартыном Задекой - "главой халдейских мудрецов..." или ее деревенских сверстниц за святочные игры и гадания, древности незапамятной.

Что действительно тревожит Филарета - так это возможные политические последствия в духе европейского 1848 года, но он не видит здесь оснований для выводов духовного свойства, тем паче для отлучений. Напротив, прилежно следя за проблематикой, он не отрицает даже и случаев прихода к вере "через столоверчение" (!). Что же до снов и видений, "в полусонном или полубредовом состоянии" (что, как известно, сродни творческому состоянию и что находится под сильнейшим подозрением у Кураева), то он склонен был относится к ним библейски и не опасался в письме к наместнику задаваться вопросом: "Сей есть сон, а какое рассуждение его?"

Никогда не забуду, с какой жесткостью ответил мне один из священников-неофитов на подобный же вопрос, заявив о вздорности, если не прямой богопротивности подобного вопрошания. Дьяченко же, еше пребывая в основном, многовековом русле русской православной традиции, пишет:

"Только ли мистицизмом в обычном значении этого слова как известной степени недостатком должно назвать такое отношение Филарета к различным явлениям в природе и человеке? Можно ли ставить ему в упрек, как это делали, мистицизм такого рода?"

И дальше следует нечто исключительно важное в свете того поворота в этой многовековой русской традиции, который так резко обозначила книга А. Кураева (далее цит. Дьяченко): "Но если так судить, тогда мистикам нужно признать и того, кто сказал, уча других: "Небеса проповедуют славу Божию, о делах рук Его вещает твердь. День дню передает речь и ночь ночи открывает знание. Нет языка и нет наречия, где не слышался бы голос их. По всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слово их" (Пс" XVIII, 2-5). Нужно назвать мистиком того кто всюду слышал глас Господень (Пс. XXVIII), и трезвым мыслителем того, кто "затыкает уши свои и не слышит голоса заклинателя, самого искусного в заклинаниях" (Пс. LVII, 5-6).

Но такое суждение едва ли будет верным, еще менее того христианским" (Дьяченко, соч. цит., с. 405).

Здесь мы касаемся самого фундаментального, едва ли уже не мировоззренческого различия между многовековым космизмом русской православной традиции, опиравшимся и на дохристианскую космогонию ("Стих о Голубиной книге""), и на поэтику псалмов - и принципиальным антикосмизмом той новой версии Православия, проповедником которой выступает Кураев. За первой - опыт крестьянско-"хрестьянской" Руси, любившей читать звездную книгу небес, за второй - новая, урбанизированная православная интеллигенция, предпочитающая Честертона и прямо-таки страдающая аллергией от любого прямого, не опосредованного текстом, правилом и установившейся организацией, соприкосновения с открытым мирозданием.

Сам по себе космос у Кураева вызывает не восторг и удивление, не непосредственное переживание его красоты и мощи, вслед за чем и рождается вопрошание о Творце- так сколь же Он велик! Нет, Кураев отбрасывает это традиционное для России чувство, с дивной силой и преемственно к поэтике псалмов в свое время выраженное Ломоносовым в его "Утреннем размышлении о Божием величестве":

"Уже прекрасное светило Простерло блеск свой по земли И Божия дела открыло: Мой дух, с веселием внемли; Чудяся ясным толь лучам, Представь, каков зиждитель сам!"

Таков зачин; не менее грандиозен и финал:

"Творец! Покрытому мне тьмою Простри премудрости лучи И что угодно пред Тобою Всегда творити научи, И, на Твою взирая тварь, Хвалить Тебя, бессмертный царь".