Обычный типовой дом, как две капли воды похожий на десятки себе подобных, в сравнительно молодом микрорайоне старинного уральского городка Соликамска. Естественно, интересны судьбы каждого обитателя его, хотя у многих, родившихся в этих краях и живущих всю жизнь здесь, много можно найти схожего в биографиях. Биография же одного из них — уникальна.

И для доказательства нужно только переступить порог его квартиры, и глянуть на стены, увешанные картинами из жизни Древнего Египта. Удивительно! Русский человек, родившийся в Российской империи и всю долгую жизнь, а недавно он отметил своё 93-летие, живущий на её территории, рисует далёкую африканскую страну. Побывал же он в ней только раз, на девятом десятке жизни, когда в его коллекции было много десятков картин с египетскими сюжетами.

Почему, по сути, вся творческая жизнь русского художника Михаила Михайловича Потапова посвящена далёкой стране? И почему его картины вызывают столь неподдельный интерес каждого, кто знакомится с ними?

На эти вопросы отвечает сам художник...

Мой род идёт от мастера Петрушки Потапова, воздвигшего в XVII веке храм Покрова Пресвятой богородицы, что на Покровке, в Москве, у Потаповского переулка.

Отец мой, Потапов Михаил Иванович, был генералом медицинской службы в Русской армии. Он служил в Варшаве, совмещая должность дивизионного врача с преподаванием медицины в университете. В этом городе в 1904 году я и родился.

Я его почти не помню: мне было 5 лет, когда он умер. По словам моей матери и моих старших братьев, отец мой очень любил музыку и пение, обладал красивым голосом, пел и хорошо играл на скрипке, а скрипка у него была известного итальянского мастера Амати.

Мать моя, Мария Ивановна, урождённая Слюсаренко, дочь зажиточного кузнеца с Полтавщины. Она рано потеряла мужа, умершего от туберкулёза. Познакомились родители в Черкассах, где стоял полк отца. Влюбившись в молоденькую вдову, он сделал ей предложение. Она пришла в ужас:

— Вы — пан, дворянин, я боюсь вас! Тогда отец пришёл в кузницу к её отцу, вынул револьвер, положил на стол и сказал:

— Без вашей дочери Марии я жить не могу. Или уговорите её выйти замуж, или я сейчас застрелюсь, и в моей смерти будете виноваты вы.

— Я, — рассказывала мне мама, — шла под венец как на казнь, а теперь скажу тебе: отец твой был святой человек, иметь такого мужа, всё равно, что выиграть двести тысяч! Отец мой был, по общим отзывам, человеком исключительной честности, не брал никаких взяток, был добр и участлив к нуждающимся и его занятия медициной не приносили больших доходов.

Я — седьмой ребёнок у моей матери. От первого мужа у неё было два сына, оба умерли в ранней молодости. А от моего отца у матери моей были одна дочь, умершая в младенчестве, и три сына, Александр, Олег, Владимир, после которого восемь лет детей не было. И вдруг на девятом году родился я. Все мои братья были гораздо старше меня.

Брат Олег был настоящим красавцем, имел очень доброе сердце, обладал художественными способностями, я помню его хорошие акварельные пейзажи и его профильные акварельные портретики знакомых девушек, рисованные на розовом шелку, и раздаренные этим девушкам на память.

А самый младший из старших братьев моих, Владимир, унаследовал от отца музыкальные способности: красивый голос (баритон) и игру на скрипке. А кроме того, в молодости писал красивые стихи и сочинял к ним мелодии, аккомпанемент к которым сочинял, впоследствии, наш дядя Коля, брат нашего отца, концертмейстер оркестра Большого театра в Москве. Несколько мелодий к стихам моего брата Владимира я помню до сих пор и считаю что следовало бы записать их на магнитофон, так же как и все мои мелодии: на гимн Солнцу фараона Эхнатона, на гимн Христу Кришнамурти и другие мои мелодии на древнеегипетские тексты и на два стихотворения: “Плач Магдалины” и “Плащаница”.

Олег после гимназии поступил в московский университет, а Александр и Владимир поступили в кадетские корпуса и стали офицерами царской армии.

Любимый брат мой, Олег, красавец, которого все звали Аполлоном Бельведерским, трагически погиб в октябре 1917 года, попав под трамвай. Александр умер от рака в 1941 году. Владимир эмигрировал в 1920 году и умер в Закарпатье в 1987 году.

Я хорошо помню отцовскую квартиру в Варшаве, в ней было 10 комнат: общая спальня отца и матери (у тогдашних представителей высших классов, спальни супругов были отдельны), кабинет отца, будуар матери, столовая, гостиная, детская старших моих братьев, комната их немки-гувернантки, моя спальня вместе с моей нянькой-кормилицей (когда я родился моя мать была уже не молодой женщиной, молока у неё уже не было), комната женской прислуги, комната мужской прислуги.

Вот такую квартиру мог содержать военный врач, к пятидесяти годам дослужившийся до генеральского чина — ни князь, ни граф, ни барон, а простой рядовой дворянин.

Помню роскошный, мягкий ковёр во всю большую гостиную, помню овальный бамбуковый столик с бархатным покрывалом, со свешивавшимися с него бархатными помпончиками, а на столике этом фигурные бронзовые часы под круглым стеклянным колпаком; часы изображали скалу с пещерой, пещеру занимал циферблат, а облокотившись на пещеру полулежала богиня охоты Диана, с полным стрелами колчаном за спиною, с луком в руках, с охотничьей собакой у своих ног. Звон этих часов был очень красив и музыкален.

А в кабинете отца висели на стене его часы в массивном деревянном футляре со стеклянной крышкой, с большим круглым бронзовым маятником, с чёрным циферблатом, с позолоченными цифрами и стрелками. Звон у них был басовитый, строгий. Часы эти были подарены отцу моему старым масоном, которого отец излечил от какой-то тяжелой болезни. Помню и красивую мебель гостиной, она была сделана в турецком стиле.

А на мягком, пушистом ковре её я любил лежать и перекачиваться с боку на бок.

Все это вспоминается мне, как волшебный сказочный сон. А ведь всё это было!..

Вообще жизнь в дореволюционной России была красиво оформлена: учителя гимназии носили мундиры определённой формы и цвета и фуражки с кокардами; а гимназисты носили штаны и куртки серого цвета с металлическими пряжками на поясах, а на пряжках поясов и на кокардах фуражек были вычеканены начальные буквы названия гимназий, обвитые венком дубовых листьев; а в праздничные дни гимназисты надевали мундирчики с металлическими пуговицами. Зимою на ботинки надевали гетры, шерстяные или суконные, застёгивавшиеся сбоку на пуговицы.

Особенно радостно было на первый день мая менять верхний чехол фуражки на летний белый, и серую зимнюю куртку на летнюю, легкую, белую. Как всё это было красиво оформлено!..

И как грустно, что всего этого уже нет... Очень красивы были учительские мундиры синего сукна с золочёными обрамлениями на воротничках и лацканах. А как богаты были дореволюционные библиотеки, гимназические и учительские!.. Сколько там было чудесных книг по истории древнего Египта, древней Греции, древнего Рима! Где теперь достать такие книги?!. А как богаты были “писчебумажные” магазины! В них можно было всегда купить любые сорта бумаги (ватманской, александрийской, французского торгиона), любые краски любых фабрик: русской фабрики Досекина, немецкой — Гюнтер-Вагнер, английской — Виндзор-Ньютона, французской — Ля-франка — и всё это в скромном городке Черкассы, в котором я тогда жил. Вот какова была на самом деле дореволюционная Россия, которую советская Россия называла нищенской!.. Продукты питания стоили в дореволюционной России копейки, а рабочие зарабатывали от рубля до трех рублей за один день. Крестьянин на сенокосе у помещика получал полтора рубля в день, а кожаные сапоги стоили 3 рубля!.. Вот какова была на самом деле жизнь в так называемой “нищенской” России. Мне задают вопрос: “если так дешево и хорошо жилось в Царской России. Так почему же вспыхнула революция 1917 года?” Я отвечаю так: “отнюдь не на экономической почве! Причина была совсем другая: Россия дореволюционная представляла собой два вражеских лагеря: аристократы и богачи с одной стороны, а рабочие и крестьяне с другой. Столкновение было неизбежно, а экономическое разорение, вызванное войной 1914 года, ускорило это столкновение, чем и воспользовался Ленин со своей партией. Вот так и погибла богатая и могучая Российская Империя, которой завидовали и Европа и Америка”.

* * *

По народному поверью седьмой ребёнок должен обладать мистическими способностями и они у меня есть: я вижу вещие сны. Вот один из примеров моих вещих снов: когда Горбачёв пришёл к власти и впервые выступил по телевидению, он произвёл на меня сильное и хорошее впечатление. И вдруг вижу сон: я в Москве, в здании, из окна которого виден весь Кремль. Над ним клубятся мрачные тучи, проносится ураган, чувствуется подземный толчок, и самое высокое здание Кремля, колокольня “Иван Великий”, зашатавшись, падает и от неё отлетают куски. Долго не мог я понять всего значения этого странного и жуткого сна. И только теперь, когда Государство Советское разрушилось и от него отлетели отдельные республики, понял я символическое значение своего сна.

Ещё более удивительное мистическое явление пришлось мне пережить в 1925 году, когда в моём присутствии известная в те годы в Крыму “прозорливая” (ясновидящая) старенькая схимомонахиня Евгения, лежавшая в Ялте с парализованными ногами, предсказала войну 1941 года и полное разрушение Севастополя, в котором я тогда жил. А мне лично предсказала, тогда же, всю мою жизнь. И всё предсказанное тогда, в 1925 году, полностью сбылось — я этому живой свидетель. Подробное воспоминание об этом удивительном факте напечатано в журнале “Наука и религия” под названием “Русская Ванга”.

Явления, подобные моему символическому сну о крушении и распаде Советского Союза или предсказание схимомонахини Евгении Ялтинской войны 1941 года в 1925 году, наводят на мысль о том, что где-то и Кем-то всё уже запланировано, и некоторые люди. достойные этого, иногда могут заглянуть туда, где время не делится на прошедшее, настоящее и будущее, но представляет собою вечнодлящееся Настоящее.

Вот почему и для меня гениальный фараон Эхнатон не личность далёкого, давно минувшего Прошлого, а вечно живой и теперь живущий гениальный мыслитель Древнего Египта, Египта Живого для меня и теперь.

Когда в 1909 году внезапно умер отец, то нам пришлось уехать на родину мамы и семья жила на пенсию выданную от военного ведомства.

Некоторое время я провёл в интернате для дворянских детей-сирот в Москве. Мне посчастливилось быть приглашённым в числе других воспитанников на блестящий приём устроенный в Дворянском собрании Москвы в честь Их Императорских Величеств по случаю 100-летия изгнания армии Наполеона из России, что произвело на меня огромное впечатление.

Я рос слабым, страдал в раннем возрасте головными болями, часто был предметом насмешек моих сверстников, но это не мешало мне в 1913 году поступить в гимназию на год раньше, чем полагалось в царской России. Очевидно, были приняты в расчёт мои способности к учению. Очень любил рисовать. Но сильнейшим детским увлечением были для меня история и культура Древнего Египта, изучению которой я посвятил много лет и о чём следует рассказать особо...

Гражданская война застала меня с матерью на Украине, в городе Черкассы. Мои братья связали судьбу с Белым движением. Отступая под натиском Красной Армии на Юг, мой старший брат Владимир предложил матери ехать в Одессу. Всё бросив в Черкассах, прихватив лишь корзину с необходимым, мы добрались до Одессы в товарных вагонах. Затем морем — до Севастополя, куда мой брат получил назначение к главнокомандующему барону Врангелю. Там, в Крыму, мы прожили весь 1920 год. Так что я собственными глазами видел эвакуацию остатков врангельской армии — это была жуткая картина, которая вспоминается с тяжёлым чувством.

Помню при отступлении белые подожгли продовольственные склады, чтобы они не достались Красным. В Херсонесском монастыре севастопольский епископ Вениамин прощался с верующими — он уезжал в эмиграцию. В этом монастыре, под Севастополем, собрался цвет духовенства во главе с митрополитом Антонием Храповицким, ставшим затем во главе Русской зарубежной церкви. Видел я там знаменитого архиепископа Феофана, который ввёл некогда Распутина в царский дворец... Помню, как под траурный колокольный звон архиереи в сопровождении монахов шли к пристани, где их ждал катер, он отвёз их на военный корабль, стоявший в открытом море... Всё это происходило на моих глазах.

Для окончания образования уже при советской власти я поступил в седьмой класс Севастопольской гимназии. Она тогда уже называлась школой второй ступени имени наркома Луначарского. Фактически же весь курс наук остался прежним, кроме отменённого советской властью Закона Божьего. В 1922 году окончил школу с мечтой — стать египтологом. Увы! В те годы в высшие учебные заведения не принимали молодых людей непролетарского происхождения. Отец мой был потомственным московским дворянином, да ещё генералом. И поэтому для меня двери университета были закрыты навсегда. Ради куска хлеба я вынужден был пойти работать кем придётся.

Работал чертёжником в каком-то ГОЭЛРО, потом — в коммунхозе, потом — лаборантом на санэпидемстанции. Одним словом — трудился, лишь бы заработать себе на жизнь и хоть как-то существовать. Горькая, не лёгкая доля! К тому же, осложнились взаимоотношения с матерью — простой женщиной, не понимавшей моей любви к живописи и к Древнему Египту. “Лучше быть беспризорным, чем художником”, — кричала она мне, выгоняя из дома. И я бежал на кладбище на могилу брата Олега умершего незадолго до этого. Выплачусь там горько, спущусь к морю, сижу на берегу и думаю, куда мне деваться?.. О моих бедах стало известно художнику Юрию Ипполитовичу Шпажинскому, который давно заметил и оценил склонности мои к рисованию и был первым моим учителем. Однажды он пришёл к нам домой и отчитал маму:

— Мария Ивановна, что вы делаете?! Вы же губите собственного сына. Я беру с каждого по десять рублей за урок, с вашего сына — ничего. Ради его таланта. И потому оставьте в покое мальчика, его мечту о Египте. Возможно, Египет и живопись — его будущее.

— Не хочу, не желаю! — кричала мать.

— Мало ли, что вы не хотите! Я же говорю, что если вы будете так поступать далее, то я приму свои меры. Есть соответствующие учреждения, куда я могу подать жалобу на вас, как на мать, преследующую собственного сына.

Так всё и случилось: именно живопись меня и спасла, и не раз...

В 1929 году товарищ по гимназии Лёня Иванов, давно живший в Ленинграде со своими родителями, вызвал меня к себе: “Приезжай, познакомлю тебя с Николаем Яковлевичем Марром, языковедом, филологом. Может что-нибудь и придумаем для твоего будущего”. Надо сказать академик Марр тогда был звездой первой величины в научном мире и, говорят, любимцем Сталина.

Поехал. Жил у товарища, который действительно познакомил меня с Марром. Я показал ему свои акварели в древнеегипетском стиле.

— Это вы сами делали? — удивился он. И направил меня к академику Струве, главе ленинградских египтологов. Тот, увидев акварели, заявил буквально следующее:

— Только древнеегипетские мастера могли создать подобное. Вы воскресший из мёртвых, древнеегипетский художник! — и повёл меня в Эрмитаж, в египетский отдел, и представил меня своим сотрудникам.

— Дорогие коллеги! Я привёл воскресшего древнеегипетского художника. Разумеется, услышав это, присутствующие заулыбались.

— Не улыбайтесь. Когда увидите его акварели, тогда непременно согласитесь со мной.

Так я, благодаря Струве, устроился в египетский отдел Эрмитажа практикантом, с надеждой затем попасть в университет и стать египтологом. Но судьба распорядилась иначе. И хоть я имел по болезни отсрочку от обязательной службы в армии, неожиданно из Севастопольского военкомата пришёл документ, приказывавший мне возвратиться. Причина — призывной возраст.

В одночасье все мои надежды лопнули, как мыльный пузырь. К тому же, я серьёзно заболел воспалением лёгких и ни о какой службе не могло быть и речи. Не могло быть и речи о возвращении в Ленинград. “Климат его будет губителен для вас”, — вынес свой вердикт врач.

Между тем, в 1932 году другой мой товарищ по гимназии — племянник знаменитого академика Прянишникова, уговорил меня уехать в Москву. При мне было письмо Шпажинского в наркомпрос с просьбой помочь мне поступить в Академию художеств.

— Что вам даст Академия? Ведь судя по вашим работам, вы — законченный художник, прошедший хорошую школу. Поскольку есть тяга к археологии, к Древнему Египту, мы дадим вам путёвки в три наших музея. В одном из них, возможно, устроитесь художником.

Для начала я решил ехать в Дарвиновский, захватив несколько своих зарисовок. В своё время, будучи лаборантом в санэпидемстанции, я рисовал разные породы мух и комаров акварелью. Увидев их, директор музея Александр Фёдорович Коте, доктор биологических наук, орденоносец, пришёл в дикий восторг:

— Друзья мои, подобное можно увидеть только в фолиантах XVIII века! И никуда меня уже не отпустил, выделив квартиру при музее.

И с января 1933 года я проработал в этом музее около трёх лет вплоть до моего ареста поздней осенью 1935 года.

Вот как это происходило: в пять часов утра пришли в мою квартиру два красноармейца с винтовками. Ими руководил человек в штатском.

Начали обыск. Особенно рылись в книгах и моих рисунках. Нашли много относящегося к Древнему Египту.

— Что это у вас всё Египет и Египет? Не собирались уж вы туда бежать?

— Бежать не собирался, но побывать там — моя мечта.

— Мы вас берём часа на два для допроса на Лубянку. В центральном НКВД. Скоро вернётесь.

— Позвольте, — говорю, — мне взять с собой полотенце, мыло, щётку.

— Что, вы не доверяете власти?

Конечно, я понял сразу, что это ложь и почти наверняка уже знал что мне предстоит. Надо сказать, что лет за десять до этого я начал серьёзно заниматься трудами по теософии, религиозными воззрениями индийских йогов и, вообще, культурой Востока. В Севастополе тогда существовал кружок людей, интересовавшихся этими же вопросами. Это были уже весьма пожилые люди. Я был самым молодым, можно сказать, просто молокососом по сравнению с ними. И это моё увлечение видимо и сыграло роковую роль. Признаки надвигавшейся беды мне уже были явлены...

Незадолго до ареста, будучи в отпуске в Севастополе, узнаю, что все мои знакомые старички и старушки — теософы арестованы. Говорят, что это грозит и мне. Спрашиваю, что же мне такого могут поставить в вину. Говорят, распространение мистической литературы. “Бегите немедленно хоть на Дальний Восток, спасайтесь”, — советовали добрые люди.

Я решил, что никуда бежать не буду. Моя совесть перед Советской властью, как я считал, была чиста. Ничего я не распространял. Тому, что у меня были книги по теософии и их могли видеть те, кто приходил ко мне в гости, я не придавал тогда значения.

В конце отпуска, накануне отъезда в Москву, произошло примечательное событие. Я со своей невестой Верой покупал фрукты на базаре. И вдруг почувствовал затылком, что кто-то на меня пристально смотрит. Обернулся, а у стены рынка сидят три цыганки одна из них манит меня пальцем. Я подошел к ней. Вера пыталась меня остановить:

— Да брось ты, эти обманщицы просто дурят людей...

— Вот ты его отговариваешь, — обращаясь к Вере, сказала цыганка, — а напрасно, милая. Если бы я была вруньей, то наговорила бы с три короба. А должна лишь предупредить о грозящей ему опасности.

— У тебя есть знакомый с именем на “А” и фамилией на “Т”? Есть. Вот он тебя и предал. Не пройдет и двух месяцев, как тебя арестуют и ждёт тебя казённый дом.

— Тюрьма?

— Да! И проведёшь ты там не месяцы, а годы... Так оно и вышло. Арестовали меня через полтора месяца, а угодил в сталинские лагеря на пять лет. Инкриминировали мне КРД — контрреволюционную деятельность. В чём же её суть, я понятия не имел. Я никогда не занимался и даже не интересовался политикой. Жил искусством и Древним Египтом. Они были моим миром!

Привезли на Лубянку. Надо сказать, в то время условия содержания там чем-то напоминали больничную палату. У каждого заключённого — отдельная постель, белоснежные простыни, одеяло. Посредине помещения стол, покрытый чистой скатертью. Три раза в день люди в белых халатах приносили заключённым завтрак, обед и ужин. Курящим — папиросы. Допросы происходили ночью. Только ляжешь спать, только задремлешь — скрежет ключа в замке. Открывается дверь и вполголоса:

— Кто здесь на букву “П”? — Потапов.

— На выход — без вещей. Это означало: предстоит допрос. Если вызывали с вещами — то на отправку. Ведут по коридорам с этажа на этаж. Если кто-то встречался, сопровождающий командовал: “Отвернитесь лицом к стене”.

Следователем у меня была молодая еврейка, одних лет со мной. В первый раз набросилась на меня: “Как вам не стыдно! Советский человек и политически безграмотный. Вы не читали ни Маркса, ни Энгельса, ни Ленина, ни Сталина. А чем вы забивали себе голову? Какими-то религиозными глупостями. Вот и доигрались!”

Как-то на одном из допросов она сказала:

— Забудьте на минуту, что вы арестованный, а я следователь. Расскажите, как происходят спиритические сеансы.

Я начал ей рассказывать, а она с любопытством слушала. Потом спохватилась, хлопнула ладонью по столу.

— Чёрт знает чем вы занимались. Но ничего, мы вас направим в исправительно-трудовой лагерь НКВД и вся дурь, надеюсь, выветрится. Вернётесь оттуда нормальным советским гражданином.

...Мне приписывали, что я один из организаторов подпольного Союза христианской молодёжи. На это я откровенно заявил:

— Простите, первый раз слышу о нём... Её сменял мужчина-следователь.

— Не запирайтесь, нам всё известно. Ваши арестованные друзья всё нам рассказали.

— Если вам известно, то зачем меня спрашиваете?

— Наши враги утверждают, что мы применяем моральные и физические пытки при допросах. Что вы на это скажете?

— За других не отвечаю, а за себя скажу, что отношение ко мне здесь было в общем гуманное, — отвечал я.

Были вопросы вроде этого, который однажды был мне задан:

— Нам известно, что вы говорили будто Советская власть — власть Антихриста. Что вы на это скажите? И я сказал:

— Меня удивляет ваш вопрос. Коль вы боритесь со Христом, так кто же вы? Антихристиане.

— Но вы выступали перед простыми бабами, как они воспринимали такие слова?

— Так и воспринимали: Советская власть — власть Антихриста.

Месяца два длилась эта канитель. После того, как всё из меня выжали, перевели в Бутырскую тюрьму. Там впихнули в огромную камеру, наподобие подвала. Сводчатые потолки, сплошные нары, сотни людей, лежащих на них. У порога ёмкость с нечистотами. Вонь страшная, табачный дым столбом. Я в ужас пришёл. Забыл, дурак, обо всём и закричал, тарабаня в дверь: “Выпустите меня! Куда вы меня посадили?”

Поднялись с нар: “Кто ты такой? Откуда? С воли?”

— С Лубянки.

— А-а, из санатория! Ну, вот теперь понюхаешь нашу парашу...

Через несколько месяцев была пересыльная тюрьма в Ленинграде. Ко мне приходила на свидание моя невеста, живущая тогда в этом городе с родителями. Это, конечно, был благородный поступок с её стороны.

Узнав о моём аресте все друзья от меня отшатнулись. Никто не вспомнил, даже письма никто не прислал. Куда уж тут, ведь я — враг народа!

Вскоре я попал в северный посёлок на берегу Онежского озера. Поместили в барак для инженерно-технических работников и в течение некоторого времени я работал чертёжником. Условия содержания были довольно терпимые. Познакомился с одной особой, медсестрой лагерной амбулатории, Евгенией Селезнёвой. Действовал даже самодеятельный театр из заключённых и когда на лагерной сцене ставили пьесу Островского “Без вины виноватые” — это воспринималось, как своеобразный лагерный юмор.

Но хорошее моё положение длилось недолго. С началом судебных процессов над Рыковым, Бухариным, Каменевым, Зиновьевым и другими нас, политических заключённых, сразу отделили от общей массы и отправили под конвоем в другой лагерь на берегу Баренцева моря, в посёлок Оленья Губа.

Политических там держали в общем бараке вместе с убийцами, бандитами, жуликами. Помню, как один из них спросил:

— Кто ты такой?

— Художник, — отвечаю.

— Художник, говоришь? А портрет мой сделаешь?

— Почему не сделать? Карандашом в альбоме, так как у меня больше ничего нет.

Сделал. Ему понравилось. Повернулся к толпе заключённых:

— Если кто тронет его, будет знать мой кулак, — и обращаясь ко мне: “Если что у тебя украдут, обращайся ко мне”.

Но, Слава Богу, ничего у меня не украли.

Держали нас, политических, на общих работах. И мне пришлось плести сети для рыбной ловли, таскать лес. Особенно тяжело пришлось при погрузке барж в полярную ночь, когда с моря дул ледяной ветер.

Со мной на пару часто грузил доски бывший главврач центральной больницы в Баку.

— Потапчик, Потапчик, долго ли мы с тобой выдержим?

— Не знаю, — говорю, — я уже изнемог. Сидим как-то во время перекура. Вдруг появляется начальник лагеря, которому я делал портреты его и его жены.

— Что, Потапов, тебе плохо?

— Да, гражданин начальник. Я уже тянусь из последних сил.

— Потерпи ещё немного, сейчас у нас комиссия из Москвы, она уедет, и снова будешь работать чертёжником.

Думал, что обманывает, но через два дня — команда: “Потапов, с вещами на выход!”

Из общего барака перевели в инженерный и тем наверняка спасли от гибели. В 1938 году стало известно, что из Оленей Губы нас отправляют в какое-то Волоозеро. Спрашиваю одного заключённого:

— Что это?

— О! Это — настоящий лагерь смерти. Заключённые называют его Загибаловкой. Там комарьё заедает нашего брата на лесоповале, ни писем не получают, ни посылок. Хана!

Перевели нас в пересыльную тюрьму в Медвежьегорске. Лето. Все на свежем воздухе, а я лежу на нарах. Подходит начальник пересылки:

— Что валяешься? Пошёл бы на солнце.

— Зачем? Ведь вы везёте нас в Загибаловку!

— Верно. А кто ты такой?

— Художник.

— Портрет мой сделаешь?

Через полчаса портрет готов. Он ушёл. Вскоре возвращается:

— Вот что: собирайся. Пойдём в амбулаторию. Я показал твою работу врачу, он тоже хочет, чтобы ты сделал его портрет. За это получишь справку о том, что по этапу следовать не можешь. Вот мы тебя и спасём от Загибаловки.

Сделал портрет врача, получил справку, а всех остальных несчастных угнали. Так я был спасён во второй раз.

Но мой благодетель на этом не остановился. Пошёл в город и рассказал обо мне директору центрального театра Беломоро-Балтийского комбината и меня по спецнаряду взяли художником. Театр обслуживался полностью заключёнными. В нём я оформлял оперу “Пиковая дама”. Публика аплодировала моим декорациям, я даже получил благодарность в приказе по театру. И хотя был политзаключённым, но в афишах значилась моя фамилия: “Декорации и костюмы по эскизам художника М.Потапова”.

Ранним утром водили нас под конвоем в театр. После спектакля ночью — обратно в лагерь. Конвоир запрещал во время перехода разговаривать. Если слышал даже шёпот, сразу командовал: “Прекратить разговоры!” Если слышал разговоры во второй раз, то немедленно следовала команда: “Ложись!”

И мы, как свиньи, должны были ложиться животами на землю. Зимой — в снег, весной — осенью — в грязь. А он прохаживается мимо, кастерит нас в три погибели: “Контрики! Враги народа, туда вашу мать! Фашистское отребье! Я вас научу, сволочей, дисциплине...”

Легко представить переживания заключённых, которые только что вдохновлённо играли на театральной сцене, которым только что аплодировали офицеры-чекисты и которые теперь вынуждены были терпеть издевательства садиста-конвоира. Многих перемалывала тюрьма, даже если оставляла в живых. Не забуду единственный случай, поразивший меня.

Партию Германа в Пиковой даме исполнял в лагерном театре премьер Свердловской оперы драматический тенор Меншавин. Замечательный был артист! Я сблизился с ним и спросил как-то:

— За что сюда попали?

— За сокрытие своей службы в Белой армии, — отвечал тот.

За год до меня он освободился. И сказал мне: “Я подал заявление, что остаюсь в этом театре по вольному найму. Выписываю жену с детьми, снимаю квартиру, и то же тебе советую сделать. Не будь дураком. Мне сказали, что через два-три года работы получу красную книжечку работника НКВД. А тогда передо мной все двери будут открыты”.

“Заманчиво”, — думаю. Но видеть из окна унылые шеренги заключённых, подгоняемых конвоирами, как стадо баранов, слышать матюги... “Ну нет уж. Благодарю покорно... Не надо мне этой красной книжечки. Ничего мне здесь не надо”. И когда освободился, твердо сказал: “Отсюда я уезжаю”, несмотря на то, что вернуться в Крым, как мне сказали, было нельзя — пограничная зона.

— Ты также не можешь быть в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве... Даём тебе направление в Таганрог.

— Но в Таганроге меня никто не знает, ни я никого...

— Устроишься...

Проезжая Ленинград зашёл на квартиру своей невесты. Её родители обрадовались моему освобождению, спросили, что я думаю дальше делать.

— Не знаю, — ответил.

— А вы поезжайте к матери, в Крым. Что Бог даст, то и будет.

В Крым меня сопровождала невеста, взяв отпуск. Родственников из-за моего ареста из Севастополя сразу же выслали. Мать с братом жили в глухом татарском селе. К ним мы и направились... Как-то слышу, брат говорит матери: “Зачем он приехал сюда? Ведь тут пограничная зона, ему запрещено здесь быть, у нас будут неприятности. Скажи ему, чтоб уезжал. Я ему деньги на дорогу дам!”

Боже мой, Боже! Родной брат гонит!

На моё счастье пришла к нам знакомая — врач этого села.

— Не падайте духом. Я дам справку, что из-за болезненного состояния вы должны остаться у родных. Поезжайте с ней в Симферополь.

Действительно, пять лет заключения сказались на моём здоровье. Первое время я был как сумасшедший. Например, в поезде, несмотря на то, что я был в обычном платье: пиджаке, галстуке, пальто, мне всё казалось, что окружающие догадываются, что я — бывший заключённый. Боялся глаза поднять, с кем-нибудь заговорить. Боялся выходить из дома. При виде милиционера меня трясло. Состояние моё было крайне угнетённое. Пришлось даже лечиться в невропатическом отделении больницы. В конце концов выдали мне “белый билет”, освобождающий от воинской службы.

Так мне удалось остаться в Крыму... Вера, моя невеста, возвращалась домой, в Ленинград. Мы расстались с ней на Симферопольском вокзале, как оказалось, навсегда, потому что вскоре началась война, а потом — немецкая оккупация...

И вновь, как некогда в лагерях, выручило моё искусство художника и при немцах. Всё повторилось: комендант села, узнав, что я — художник, потребовал, чтобы сделал его портрет, потом — портрет своей жены с фотографии. Ну и так далее. В это время набирали молодёжь для работы в Германии. Благодаря сделанным мною портретам, комендант не включил меня в список на отправку. Так я не угодил в Германию.

К этому периоду относится начало моих профессиональных занятий иконописью. Надо сказать, что именно при немцах по всему Крыму началось открытие церквей. Староста села Воинка, прослышав обо мне, приехал:

— Выручай. Комендант ногами топает, кричит, чтобы к празднику Петра и Павла церковь окрыли, а у нас ни одной иконы нет. Иконостас только кое-как из досок сколотили...

Комендант, увидев написанное мною, сказал:

— Вы — настоящий живописец. Хотите, я вас по специальному наряду отправлю в Германию? Я пришёл в ужас:

— Что вы, я ведь совершенно больной, не могу работать...

— Да вы не поняли меня. Я направлю вас туда как художника. У меня приятель в Берлине — профессор Академии художеств. Ваше будущее будет обеспечено...

— Очень благодарен вам, господин комендант, но я не один. Кроме меня — старушка-мать и больной брат. Оставить же их не могу...

— О себе думайте, а не о них!

— Благодарю, но вынужден отказаться.

Мы очень бедствовали в Крыму и только творчество помогло мне пережить военную пору и выжить. Писание икон для деревенских церквей обеспечило скудное пропитание для себя, матери и больного брата.

Особенно страшным для нас был период освобождения Крыма. Мы оказались в местности, через которую непосредственно проходил фронт. Село, в котором мы жили, было полностью разрушено. Осколком немецкой гранаты, брошенной в дом, где мы скрывались, была ранена мать, а я контужен. Много раз мы попадали под бомбёжку уже своей авиации. Судьба разлучила меня в этом году с матерью, и лишь чудо позволило отыскать её.

...А после освобождения Крыма вызывали меня в контрразведку. Интересовались, что я делал в оккупации. Не рисовал ли я портретов Гитлера?.. Слава Богу, никаких портретов фюрера я никогда не рисовал...

До конца войны я проработал санитаром в госпитале. А в 1946 году, в Закарпатье, вошедшем в состав СССР незадолго до войны, разыскался мой старший брат, с помощью которого удалось туда перебраться из разрушенного войной Крыма.

Потеряв во время войны свою невесту, Веру Алексеевну Ачакову, единственную девушку, полюбившуюся мне за всю мою жизнь, не дождавшуюся конца войны и вышедшую замуж, я после войны жил вместе со своей матерью у брата Владимира, в Закарпатье, в городе Хусте, где мать моя умерла в 1950 году, в возрасте 82-х лет. После смерти матери я жил уже настоящим монахом, в полном одиночестве.

В доме брата я прожил более тридцати лет, посвятив себя тому делу, для которого до того хранил меня Бог — иконописи и стенописи в православных церквах...

Тридцать лет иконописных трудов:

...Мать моя была глубоко верующим человеком. Отец — врач — тоже. Он любил повторять истину: “Врач поможет лишь там, где захочет Бог”. Наверное, потому первый опыт писания икон я приобрел ещё в 1928 году, живя в Севастополе. По поручению священника написал плащаницу Богоматери.

Как уже было сказано, профессиональные занятия мои иконописью начались в Крыму в 1943 году. А когда в Закарпатье в Липченском женском монастыре, что под городом Хуст, в горах, построили новую церковь и нужны были иконы для иконостаса, мой брат порекомендовал меня уже как иконописца. Мы отправились туда с мамой, где нас поселили в одной из келий.

Как-то летом в храмовый праздник приехал из Мукачево архиепископ Нестор. Монахини нахвалили ему меня как художника и он пожелал, чтобы я сделал его портрет с натуры прямо тут же, в монастыре.

Во время работы мы с ним беседовали, и я рассказал, что учился ещё в царской гимназии знаю Закон Божий, что в гимназической церкви прислуживал в алтаре и пел в хоре.

— А, значит, вы ещё песнопение знаете? Спойте. Я спел.

— О! У вас хороший голос и вы пишете иконы. А как было бы хорошо, если бы имели ещё и священный сан.

Отказаться было неудобно. И я сказал: “Как соблаговолите”.

Так в 1945 году я стал дьяконом Православной церкви, дьяконствовал, продолжая писать иконы в монастыре.

Мама после одного богослужения обняла меня со слезами на глазах и сказала: “Как хорошо, что ты служишь. Я не могла нарадоваться”.

Как-то в большой церковный праздник приехал уполномоченный по делам религии вместе с архиереем. Зашёл к нам:

— Я видел написанные вами иконы. Прекрасные! Зачем вы испачкали свой паспорт, зачем пошли в служители культа? Вы же великолепный художник.

— По убеждению я верующий.

— Вам надо оставить дьяконство. Вы — художник и всецело должны отдать свои силы творчеству!

После богослужения он снова подошёл ко мне:

— Беру свои слова обратно. Вы не только прекрасный художник, но и отличный священнослужитель. А сам мне на ухо шепчет:

— Добивайтесь архиерейского сана. Мы поддержим вас. Конечно, я от этого предложения отказался. За тридцать лет иконописной деятельности я очень много написал икон в иконостасы разных церквей и монастырей Закарпатья. Но самое выдающееся, что я сделал — это роспись Мукачевской церкви.

В 1953 году монастырские мои работы понравились, приехавшему из г.Мукачево архиерею, который вскоре предложил написать иконы для церкви этого города.

Дав согласие на работу в ней, я уговорил архиерея расписать церковь в археологически - точном стиле фресок XII века. Он, как человек образованный, одобрил мой замысел. Не все с этим были согласны, вопрошая, да откуда, мол, берёт эту невиданную манеру письма...

— Оставьте отца Михаила в покое. Я поручил ему роспись, и я доверяю ему. Учёного учить — только портить, — вступился за меня архиерей, тем и прекратили разговоры. И церковь я расписал, как хотел, чем занимался до 1956 года. Стенописи Мукачева считаю лучшими, что я сделал. Приезжал в Мукачево профессор Московской духовной академии Алексей Иванович Георгиевский. Старик расплакался, увидев мою стенопись:

— Боже мой, Боже! Ведь это же Мукачевское чудо!

Работу одобрил и митрополит американский Феодосии, будучи на Украине с визитом. Он обнял меня и произнес слова, растрогавшие меня до слез: “Смотрю — и вижу: жива еще Святая Русь, если есть такие художники как Вы”.

Я давно не видел свою Мукачевскую стенопись, но когда уезжал в 1984 году из Закарпатья, то она была в хорошем состоянии.

Не всё было гладко. В 1954 году покойный патриарх Алексий, по завершении работы над иконостасами Одесского кафедрального собора, решил направить меня в Загорск для создания эскиза стенописи Покровского собора Духовной академии и организации при Троицкой лавре иконописной мастерской. Мой отказ от столь высокой чести вызвал неудовольствие Владыки. Его помощники обозвали даже дезертиром за такое решение, и поэтому стоило большого труда опять получить возможность дьяконствовать, быть иконописцем в Одессе и завершить там главные труды моей жизни...

В середине 70-х годов вызвал меня в Одессу расписывать главный храм мужского монастыря Одесский митрополит Сергий. Пять лет мне потребовалось для росписи в том же стиле XII века. Это второе созданное мной уникальное произведение. Как утверждал профессор Московской духовной академии Алексей Иванович Георгиевский, до меня никто в нашей стране, ничего подобного не делал.

Откуда я брал сюжеты для росписи стен храмов? Из книг по истории Византийского искусства. У меня была целая библиотека. Наиболее важным был для меня двухтомник профессора Лазарева “История Византийской живописи” с множеством таблиц, прекрасных фотографий всех знаменитых стенописей. Материал был очень богатый и мне подолгу приходилось кропотливо изучать, для того чтобы понять замыслы древних мастеров. А писал я сюжеты канонические то, чему полагалось быть на стенах православной церкви — изображения святых, праздники величайшие, располагая фигуры в композициях как Бог дал мне это понять и воплотить.

Почему я избрал именно этот век? Потому что это было время высочайшего расцвета Византийского искусства. Но я не просто копировал древние фрески, а создавал свои собственные композиции обращаясь к художественному опыту старых мастеров. В этом я видел для себя самую главную цель и пытался с Божьей помощью достигнуть её.

Мои усилия были замечены. Стенопись Одесского монастыря осмотрел в 1980 году Патриарх Александрийской Церкви Николай VI:

— Впервые вижу в вашей стране нашу византийскую стенопись. Честь и хвала художнику!

И наградил меня Орденом Святого Марка, как Патриарший знак одобрения моих трудов. Так что я орденоносец Александрийской Патриархии. А наша Русская Православная Церковь обошла мои уникальные стенописи полным молчанием, и “наградила” меня скромной дьяконской пенсией в 45 рублей, никак не оценив мою многолетнюю иконописную деятельность. Горько и обидно!..

Благодарю Судьбу и за то, что с помощью моего ученика Сергея Ивановича Лапина я смог недавно побывать на местах своих крупных иконостасных трудов, увидел созданные мною уникальные стенописи в Архиерейской церкви города Мукачева в Закарпатье и в главном храме Одесского мужского монастыря. Особенно хороша стенопись в Мукачевской Архиерейской церкви. Ученик мой, Сергей Иванович, назвал её райским видением.

Я называю свои церковные стенописи уникальными потому, что созданы они мною в археологически - точном стиле древневизантийской стенописи XII века, века наивысшего расцвета византийской живописи. Если не считать попыток гениального М.А.Врубеля на стенах Кирилловской церкви Киева, то никто ещё до меня в нашей стране не создавал ничего подобного.

Наши иконописцы, покойная М.Н.Соколова и ныне здравствующий архимандрит Земон, работали в стиле древнерусской, а не древневизантийской греческой иконописи.

Вот почему мои стенописи и уникальны.

Дело было так. В 1913 году будучи гимназистом, я впервые открыл учебник по древнему Востоку и увидел иллюстрации, относящиеся к Древнему Египту, я не мог от них оторваться. Они меня очаровали, околдовали на всю жизнь. Но вот что было странно для меня — увиденное мне показалось таким близким и родным, знакомым и любимым. Было впечатление, что иллюстрации только напомнили мне то, что я когда-то видел, знал. Была полная уверенность в том, что я действительно прикасался к камням египетских храмов. Великий Сфинкс, пирамиды, колоннады, мумии в саркофагах, богиня с головой кошки — были частью воспоминаний о реальных событиях, в которых я был непосредственным участником!

“Господи, да когда же я мог это видеть? Где?” Это потрясло меня. Иллюзия моего присутствия некогда там, в Древнем Египте, была столь сильна, что я уж было решил что

схожу с ума.

На моё счастье, у матери была знакомая из Всемирного теософского общества. Она очень заинтересовалась моей любовью к Древнему Египту. Спасибо ей — она меня и успокоила:

— Мишенька, не бойся. Раз ты отлично учишься, значит ты нормальный мальчик. А то, что ты пережил, увидев иллюстрации, как я полагаю, означает, что когда-то, тысячи лет назад, твоя душа жила в Древнем Египте. И, очевидно, события той жизни были столь тяжёлыми, может быть трагическими, что они глубоко врезались в твою память. И достаточно было тебе, девятилетнему мальчику, открыть учебник, увидеть картинки по Египту и из глубины подсознания всплыло смутное воспоминание о прошлой жизни.

Это меня, конечно, успокоило. И, естественно, я заинтересовался трудами теософии, как-то объяснявших истоки моей любви к Древнему Египту. Уже во втором классе гимназии наш учитель истории, видя мою безумную любовь к Древнему Египту, дал мне возможность пользоваться книгами из учительской библиотеки и я, десятилетний мальчик, погрузился в изучение трудов по египтологии наиболее известных тогда учёных — французских, немецких, английских и наших отечественных, в частности, Бориса Александровича Тураева.

Всё свободное время посвящал рисованию иллюстрации на картоне, бумаге на темы из истории Египта, раскрашивал их... Это, наверное, со стороны выглядело как настоящий психоз. Вскоре мне дали прочитать двухтомную “Историю Древнего Египта” американского египтолога Брэдстеда, только что вышедшую в Москве на русском языке. Две главы в ней были посвящены фараону — солнцепоклоннику Эхнатону. Прочитав их, я на всю жизнь влюбился в этого фараона и сказал себе: “Ну, милый мой, если ты действительно когда-то жил в Египте, то только при Эхнатоне”. Настолько он, его эпоха, всё, что он, Эхнатон, делал, творил, оказались бесконечно мне близки и дороги по духу. И с тех пор меня не покидало ощущение, что я сам при этом всём был. Мои товарищи, в своё время, указали мне на поразительное сходство моё в молодости с сохранившимися изображениями Эхнатона. Думайте, что хотите, но это факт.

Разумеется я и в мыслях не допускал того, чтобы считать себя перевоплотившимся Эхнатоном. Но в том, что я мог быть членом его семьи, твердо убеждён. Отсюда, считаю, и сходство с ним. Кстати, при раскопках дворца Эхнатона обнаружены комнаты будто бы принадлежащим его дочерям. В одной из них найдены инструменты для рисования и краски трёхтысячелетней давности. Значит, девочка увлекалась живописью. А я родился художником. Портрет матери, сделанный мной ещё мальчишкой, чудом сохранился. Я не мог бы сделать лучше и сейчас.

И ещё. В раннем детстве я не любил общества мальчишек, предпочитая общество девочек и даже играл с ними в куклы. Возможно всему этому есть более верное объяснение, я некогда принял гипотезу о том, а не был ли я в прошлой жизни той женщиной из окружения Эхнатона, которая увлекалась живописью?

Под влиянием глав книги Брэдстеда, об Эхнатоне я попросил маму, чтобы мне сшили подобие древнеегипетского костюма из прозрачной кисеи по рисунку из книги Брэдстеда, в котором я выбегал в наш сад над обрывом Днепра, чтобы встретить восходящее солнце, образ которого мой любимый фараон-мыслитель избрал живым символом своего Единственно-единого Бога Атона.

Когда солнце показывалось над Полтавским берегом протекавшего вниз Днепра, я протягивал к нему свои ручонки и пел Гимн Солнцу фараона Эхнатона, текст которого взял у Брэдстеда, а мелодию придумал сам. Хоть сочинил её в десять лет, но помню до сих пор.

В 70-х годах я был вызван из Закарпатья, где тогда жил, для росписи стен главного храма Одесского мужского монастыря в Одессу, всё свободное от иконописи время проводил в номере монастырской гостиницы. Монастырь стоит на самом берегу Чёрного моря, была возможность купаться, загорать на прекрасном пляже, но вместо этого я создавал свою “Эхнатониану” ту, что хранится сейчас в Соликамском музее.

А как картины попали туда?

Мои знакомые, увидев их в Одессе, написали в Крым — двум сестрам. Одна из них была заведующей музеем в Судаке, другая — женой художника, так что обе знали толк в творчестве. В годы Отечественной войны они были связаны с Соликамском — вывозили в музей художественные ценности. Сёстры прислали мне письмо: “Вы создаёте удивительные работы на древнеегипетские темы. Разрешите нам приехать”.

Приехали, стали охать: “Надо чтобы увидела картины широкая публика. Хотите, мы устроим ваши работы в Соликамский музей. Он молод, у него большое будущее”.

— Раз можете, то устраивайте.

Одна из сестёр — Александра Ивановна Богоявленская — приехала в Соликамск, привезла цветные фотографии картин “Эхнатонианы” и уговорила тогдашнего директора Дину Геннадьевну Соколкову купить мои работы.

Шёл 1981 год. Меня пригласили в Соликамск на свою первую выставку. На ней присутствовали хозяева города — председатель горисполкома и его заместитель. Там им Соколкова и сказала, что приглашает меня переехать в Соликамск, -чтобы я и дальше писал картины на любимые темы. И завещал бы все свои новые картины Соликамску.

— Пусть приезжает, мы дадим ему хорошую благоустроенную квартиру.

А своему шофёру сказали, чтобы он отвёз меня на новостройку для выбора себе квартиры, больше всего понравившейся. Дом, в котором я живу, тогда строился. И слово своё они сдержали. А в Закарпатье, где я жил, оставил комнатку на чердаке в доме умершего брата. Ну что это было за жильё? Рукой достанешь до потолка, окошко маленькое. Хуже было другое: я должен был воду по наружной лестнице таскать из колодца, дрова, уголь для печки... Это было ужасно, особенно зимой!

Племянник после смерти брата женился и его жена заявила мне, чтобы сам во всём управлялся. А я уже был не в силах таскать тяжести. На мою дьяконскую пенсию в 45 рублей без посторонней помощи было не прожить. Пошёл в городской совет Хуста, городка в котором жил. Сказал, что подарю все свои работы городу, если мне дадут благоустроенную квартиру.

— Вы же приезжий, — ответили там и отказали. Поэтому, когда в 1984 году администрацией г. Соликамска была предложена двухкомнатная квартира я принес предложение о переезде на Урал, где, слава Богу, и сейчас живу.

* * *

Эхнатон жил за 1400 лет до Христа. Его отцом был фараон Аменхотеп III, мирно царствовавший сорок лет. Предки его совершили ряд военных экспедиций в Азию, присоединив к Египту все земли почти до самого Кавказа. При ком Египет был на вершине могущества. Те страны, что сейчас называются Палестиной, Сирией, Иорданией, Ливаном, вошли в состав грандиозной Египетской империи простиравшейся до гор Кавказа. Весь тогдашний мир трепетал перед военной мощью Египта.

Мать Эхнатона, царица Тейя — была удивительная женщина. Не царевна, не княжна, а всего лишь дочь царского конюха, простая египетская девушка. Чем-то она покорила отца Эхнатона? Мало того что он взял её в жёны, он провозгласил её официальной царицей Египта. Это был мировой скандал, но Аменхотеп на него пошёл. Значит чем-то это было вызвано?!

Фараон мог иметь в гареме сотни жён, но только одна из них имела право называться царицей Египта, официальной главной женой фараона. Только женщина царского рода могла быть ею. Только! А он простую девушку провозгласил официальной царицей. Ещё при её жизни построил ей храм, где Тейе поклонялись как богине.

Высокого авторитета она заслужила у египетского народа. Как и её муж, отец Эхнатона. Народ обожал его за простоту, доступность, добродушие. И потому, когда Аменхотеп умер, то по требованию народа жрецы назвали месяц смерти фараона его именем.

Эхнатон же, судя по данным, вступил на престол подростком, так как первые три года своего царствования изображался на рисунках в сопровождении своей матери.

Значит, она была регентшей. И только с четвёртого года на изображениях вместо матери появилась жена Эхнатона Нефертити. Значит, тогда он и стал совершеннолетним.

Нефертити не была египтянкой. Об этом говорит уже её имя. “Нефертити” — красота-пришла. Пришелица! Это подтверждает переписка Эхнатона с царями соседних государств. В архиве, обнаруженном при раскопках, есть письмо царя Митании Душратты. Правитель недавно вступивший на престол, пишет Эхнатону: “Привет твоей матери, уважаемой царице Тейе. Привет моей дочери Тадухипе, царице Египта”. А при Эхнатоне была одна царица — Нефертити. Значит она дочь царя Душратты — пришелица Тадухипа. Да у неё и тип лица не египетский, она похоже на армянку или грузинку.

Тейя же была чистокровной египтянкой, дочерью своего народа. Гениальная женщина государственного склада ума. Тем она и покорила своего мужа фараона.

Откуда мы это знаем? Опять-таки из письма Митанийского царя, который пишет Эхнатону: “Во всём слушайся советов твоей мудрой матери. Ибо ты знаешь что, когда твой отец был смертельно болен, она управляла Египтом”.

Размышляя над всем этим я часто достигал состояния некоего прозрения.

Как-то в саду нашего севастопольского дома задумавшись о судьбе Эхнатона я вдруг с изумлением ощутил как будто всё затуманилось вокруг и перед моим взором стали возникать картины подобные тем.

Я увидел спальню умирающего Аменхотепа III. Его жену Тейю в кресле рядом с ним. И мне только оставалось это зафиксировать на бумаге. Так в 1928 году я начал писать книгу “Солнечный миссия древнего Египта” и в 1930 году закончил I часть задуманной мною трилогии. Египтологи В.В.Павлов и В.В.Струве одобрили этот труд, увы утраченный при аресте вместе с рисунками, акварелями...

Эхнатон остался в истории Египта своего рода религиозным революционером, заменив древнюю, по сути языческую, религию единобожием, на тысячелетие опередив своё время. Это привело к невиданному расцвету культуры. Достаточно взглянуть на культурные портреты Нефертити, супруги фараона... Увы! Его преобразованиям не суждено было принести покой и счастье великой Египетской державе. Не понятый при жизни, осыпаемый проклятиями после смерти, Эхнатон — трагическая и светлая личность, вечное воплощение борьбы человека с силой судьбы...

Вот почему для меня гениальный фараон Эхнатон не столько исторический персонаж из далёкого, давно минувшего прошлого, а вечно живой и гениальный мыслитель Древнего Египта, Египта живого для меня и теперь.

Я нарисовал несколько десятков картин на египетские темы. Часть из них хранится в Соликамском музее, часть в Александрии в Египте, часть находится дома, в моей домашней галерее.

Моя знакомая по сталинским лагерям выехала в своё время в Америку. Там она показывала снимки с моих египетских работ художникам и египтологам. И, как писала она, художники были потрясены. Они выслали мне приглашение с просьбой посетить США. Знакомая несколько раз в письмах спрашивала, получил ли я приглашение. Но...

Один же знакомый партиец мне сказал: “Михаил Михайлович, ни вас, ни ваши работы за рубеж не пустят”.

В газете “Новое русское слово”, издающейся в Нью-Йорке, была напечатана большая статья под заголовком “Связь времён”. Автор послал её мне. Статья очень интересная, но американец имел нахальство приписать мне мысль о том, что я, якобы, считаю себя перевоплотившимся Эхнатоном. Возмутившись выдумкой, я написал об этом автору...

Египетская тема остаётся для меня главной.

Всю жизнь я занимаюсь живописью, скульптурой заниматься некогда, но всё же сделал, живя в Закарпатье, несколько скульптурных работ Эхнатона, Нефертити, царицы Хатшепсут — это моя лучшая работа. В последнее время написал египетский пейзаж и портрет Нефертити в подарок спонсору, организовавшему мою поездку в Германию.

Я возвращался к теме Египта в разное время своей жизни вновь и вновь. В 70-х годах, когда работал в Одессе над росписями стен главного храма Одесского мужского монастыря, то в номере монастырской гостиницы на берегу Чёрного моря, в немногие свободные часы, я и написал свою “Эхнатониану”, что хранится сейчас в Соликамском музее.

То, что я был награждён именно Александрийским патриархом орденом Святого Марка, было для меня особенно символичным. Евангелист Марк проповедовал в Египте, поэтому Египетская церковь считает его своим покровителем. И хоть орден был вручён за стенопись Одесского монастыря, какая-то незримая нить из Египта протянулась и к моему сердцу...

Встречи с удивительными людьми.

Первым таким человеком уже в Севастопольский период моей жизни был удивительный, необыкновенный молодой человек, бывший студент, умиравший от туберкулеза в семье своего отца, в Севастополе — это был 1921 год. Отец его, молодая мачеха, младший брат его и сестра были обыкновенными людьми из народа. Он же производил впечатление красавца аристократа с благородными чертами лица. Ходили слухи о том, что его мать первая жена его отца была аристократического происхождения, но главным достоинством этого человека была его глубокая одухотворенность. Он был глубоко верующим христианином, хорошо знаком с теософией и религиозной философией индийских богов. Но он считал, что учение Господа Иисуса Христа бесконечно выше и прекраснее всех других вероучений. Такие мысли этого юного человека, Владимира Михайловича Моисейнина, были вполне созвучны и моему убеждению, вынесенного мною из только что прочитанного сочинения французского учёного Шан-тени де Ля Соссей “История мировых религий”. Познакомил меня с Владимиром Михайловичем мой товарищ по Севастопольской гимназии Лёня Иванов, который буквально благоговеял перед Владимиром Михайловичем и называл его своим Духовным Гуру, к сожалению Владимир Михайлович умер в следующем 1922 году. Последние дни перед смертью он ежедневно причащался из рук навещавшего его знакомого священника.

Вторым замечательным лицом Севастопольского периода моей жизни была, не менее удивительная женщина, Вера Леонидовна Величновская по профессии учительница. Она очень талантливая поэтесса так же влюблённая в Древний Египет. Так же как и я, она была убеждена в том, что душа её некогда жила в теле древнеегипетской царицы Ааготеи — матери знаменитого фараона освободителя Аомеса I.

В это можно было верить или не верить, но 1928 году знакомый Севастопольский врач, ездивший в Германию, привёз мне в подарок книгу германского египтолога Штейндорфа. На одной из первых страниц которой была помещена фотография с портретной маски царицы Ааготеи, найденной её мумии, и сходство этой портретной маски с лицом Веры Леонидовны оказалось просто потрясающим, так что ни у кого уже не осталось сомнения в том, что Вера Леонидовна действительно была некогда царицей Ааготейя.

Она написала на эту тему прекрасное стихотворение “Ааготейя”, к которому я сочинил красивую мелодию и помню её до сих пор. К слову сказать, я обладаю и музыкальным слухом, и музыкальной памятью, и композиторскими способностями, мною создано несколько мелодий: на гимн Единому Богу в образе Солнца фараона Эхнатона, на гимн Христу теософского Мессии Кришнамурти, на несколько древнеегипетских текстов, на два христианских стихотворения: “Мария Магдалина у гроба Христа” и “Плащаница”, а также и на отрывки поучений Будды в стихотворной форме из двух поэм: “Буддачарита” Асвагоши и “Светило Азии” Арнольда.

К сожалению, я не обладаю нотной грамотой и не могу записать созданных мною мелодий. Могу только напевать их на магнитофон.

Вера Леонидовна, с которой я познакомился в 1925 году, умерла в 1933 году от туберкулеза в возрасте 40 лет.

В 1928 году в Севастополь, где я тогда жил, приезжала из Ленинграда в гости к своему сыну видная деятельница Теософского общества Александра Васильевна Унковская. Будучи знаком с семейством севастопольских Унковских, я несколько раз встречался там с Александрой Васильевной, убеждённой и горячей поклонницей индуса Кришнамурти, провозглашённом в 1925 году теософами “вновь воплотившимся Христом” и “Великим Мировым Учителем”. Унковская показывала множество его фотографий и с восхищением говорила о его необычайной красоте и обаянии. Она дала мне текст гимна Кришнамурти Христу, и я создал к тексту мелодию. Когда я пропел её Унковской, она со слезами расцеловала меня и сказала: “Ваше место в Адьяре, у ног Кришнамурти” (Адьяр — центр Теософского общества).

В дальнейшем были у меня встречи с людьми науки:

А.И.Анисимов, под руководством которого произведена была реставрация чудотворного образца Владимирской Богоматери, А.Ф.Котс (основатель и бессменный директор Дарвинского музея Москвы), В.Ф. Войно-Ясенецкий (он же Архиепископ Лука). Я имел счастье, как дьякон, присутствовать на 80-тилетнем юбилее Архиепископа Луки, профессора В.Ф. Войно-Ясенецкого, и хорошо запомнил его обращение к молившимся на его юбилейном богослужении, которое он закончил так: “Вот вам, мои дорогие, всё время внушается, что религия враждебна науке, что религия враждебна науке, что религия с наукой несовместимы. Не верьте этому. Это ложь и клевета! В моём лице вы видите гармоническое слияние Религии и Науки! Моя глубокая религиозность не помешала мне быть учёным и заслужить высшую награду нашего Государства за мои труды по хирургии, а моя глубокая учёность нисколько не помешала мне не только остаться глубоко верующим, но и стать Архиереем Русской Православной Церкви”.

А замечательный Архиепископ Никон, покоривший всю Одессу своей широкой благотворительной деятельностью, похороны которого вылились в грандиозное общегородское явление, и гроб которого по требованию народа вмурован в стену главного Одесского собора.

Вот с какими выдающимися людьми я был близко и хорошо знаком! Об этом можно бы написать целую книгу, я — живая летопись Русской культуры.

* * *

В заключение хочу сказать и о той великой милости Божией, которую Он послал мне, девяностолетнему одинокому и беспомощному старику. Здесь, в Соликамске, впервые за всю мою жизнь, у меня появился ученик, молодой художник-оформитель.

Сначала Сергей Иванович был учеником приходящим, но после трагической смерти своей матери перешёл жить ко мне (отец его давно уже умер). За годы жизни со мной он многому научился, писал образа в иконостас церкви для заключённых в зоне номер 9, а его запрестольный образ Спасителя в алтаре Преображенской церкви очень понравился приезжавшему в Соликамск Пермскому Архиепископу. Таким образом наш дружеский союз приносит нам обоюдную выгоду: благодаря моему руководству Сергей Иванович становится хорошим иконописцем, а он в благодарность за это ведёт моё скромное хозяйство и заботится о моём здоровье. Очень важно и то, что он одних религиозных убеждений со мной, а по натуре — настоящий монах, как и я. Вот так мы с ним и живём, своим маленьким монастырьком. А когда я умру, он будет хозяином моей приватизированной квартиры, я завещал её ему нотариально, как квартиру-музей частной коллекции со всеми моими работами и книгами.

— Познакомил меня с Михаилом Михайловичем в 1985 году местный священник отец Геннадий Сальников. Он привёз меня на квартиру и сказал: “Вот вам, Михаил Михайлович, помощник и ученик”. Я стал временами приходить к этому одинокому пожилому человеку, помогать по хозяйству. Меня поразило и удивило его мастерство писания картин. Особенно поразили иконы, и я стал учиться манере письма Михаила Михайловича.

Знакомых у него в Соликамске не было и, естественно, он оказался одинок. В 1992 году сильно заболел и предложил мне переселиться к нему. Было ему тогда уже 87. Ходить в магазины за продуктами он уже не мог.

На моём счету уже несколько организованных выставок работ Потапова: в Москве в бюро Египетского посольства, Перми, Березниках... Все они прошли успешно. Зрители удивляются творениям такого уникального художника, живущего на Урале.

Его иконы не только можно смотреть, на них можно молиться.

Выполнены они в реалистическом стиле, с тонкой изящной проработкой деталей. Удивительно живые глаза и лица отражают духовность, святость и божественность ликов. Художник проникает в суть человека, жившего тысячелетия назад...

***

Остается ещё сказать о том, каким образом мне удалось осуществить две свои мечты: побывать в Египте и в Отделе Древнего Египта Берлинского музея.

В посольстве Египта в Москве увидели фильм обо мне под названием “Египтянин”, заинтересовались и прислали на выставку моих работ в Свердловском “Дом Кино” своего представителя, советника по вопросам Культуры, который выразил мне благодарность от лица посла за мою любовь к Древнему Египту и приглашение посетить Египет в качестве почётного гостя.

Вот каким образом я посетил Египет и провёл там две недели в январе 1990-го года.

А в Отделе Древнего Египта Берлинского музея я смог побывать пару лет назад, благодаря приглашению из Берлина. В египетском отделе там хранятся замечательные скульптурные портреты жены моего любимого фараона Аменхотепа, его дочерей и две его гипсовые маски снятые с него при жизни. Все это было найдено в 1912-м году германским археологом Людовиком Борхардом и тайно вывезено из Египта в Германию.

Этим дивным скульптурам цены нет, они действительно являются шедеврами мирового Искусства, описывать всё их очарование невозможно, ими надо восхищаться.

Очень хороши и портретные маски Эхнатона: лицо его, узкое, благородное, поражает своей своеобразностью и высочайшей одухотворённостью. Это лицо сверхчеловека, Пророка.

Какое счастье, что я смог всё это увидеть!