Полагаю, что две конференции — та, которая прошла в Новосибирске под эгидой Сибирского отделения Российской Академии наук, и проходящая у нас, восстановят ту историческую справедливость по отношению к Юрию Николаевичу, которая в значительной мере была нарушена.

В последние годы мы постепенно изучали деятельность и постигали значение каждого члена уникальной семьи Рерихов. Теперь мы установили, "кто есть кто" в ней. Николай Константинович — великий художник, ученый, литератор, общественный деятель, увековечивший свое имя в Пакте Рериха. Елена Ивановна — крупнейший философ, давшая миру серию книг Живой Этики. Святослав Николаевич -- известный художник и просветитель, лауреат международных премий, академик, продолжатель дела отца. Юрий Николаевич на этом фоне выглядит формально скромно. Он — доктор наук, последние годы работавший в Институте Востоковедения в Москве. Многим, кто занимался Рерихами, о Юрии Николаевиче было известно мало. О нем мало писали и мало говорили. Даже официальный ученый мир нашей страны, когда Юрий Николаевич вернулся на Родину, пытался как-то принизить его значение, не признавал в полной мере его заслуг и пытался держать его имя в тени. Сегодня мы должны поставить все точки над "и". Так кто же такой Юрий Николаевич Рерих — рядовой ученый или величина мирового значения? Конечно, последнее. Он был одним из крупнейших востоковедов нашего времени, чье имя было известно во многих странах мира. Талантливейший лингвист, историк, этнограф, археолог, он был энциклопедически образован и представлял то синтетическое направление востоковедения, которым в свое время могла гордиться Россия, но которое, к великому прискорбию, было утрачено в нашей стране за последние десятилетия. Юрий Николаевич был богато одаренным человеком. Он владел многими восточными и западными языками, блестяще знал культуру Востока, его религию и философию. Его личность несомненно представляла планетарную культурную ценность.

Юрий Николаевич имел мужество в 1957 году приехать к нам и принять наше гражданство. Он умер в 1960 г., пройдя свой крестный путь до конца и с великим достоинством. Он прекрасно осознавал цель своего приезда и, конечно, знал, чем все это для него кончится. Однако ничто не могло поколебать его решения. Ибо это решение было неотъемлемой частью той миссии, которую несли все Рерихи. То, что он сделал, переоценить невозможно. Его великий подвиг был достоин семьи Рерихов. Именно он, и никто другой, вернул нашей стране ее ценнейшее национальное достояние — самих Рерихов. Долгое время о них создавались у нас различные мифы, которые, к сожалению, определяли и отношение к Рерихам наших правящих кругов. Их называли белоэмигрантами, антисоветчиками, религиозными фанатиками и прочими подобными словами.

Труд, проделанный Юрием Николаевичем за короткий срок его пребывания в нашей стране, в корне изменил ситуацию и изменил наше общественное мнение в пользу Рерихов. Это уникальное его деяние имело планетарное значение, и со временем мы все больше и больше будем осознавать эволюционную суть достигнутого им. Именно по инициативе и с помощью Юрия Николаевича были устроены первые выставки картин Николая Константиновича и Святослава Николаевича. И мы увидели волшебный мир Красоты, который заставил задуматься многих из нас. Юрий Николаевич с присущей ему щедростью пополнил наши галереи, в частности, Русский музей и Новосибирскую картинную галерею бессмертными полотнами своего отца из собственной коллекции. Эти произведения мы раньше никогда не видели. Он, не жалея своего времени, выступал с лекциями, докладами и рассказами. Из них мы узнавали о реальных Рерихах, об их делах и достижениях во имя Родины. Многие из нас впервые узнали о Рериховской Центрально-Азиатской экспедиции из уст Юрия Николаевича. Это была крупнейшая экспедиция века, маршрут которой прошел по Индии, Китаю, Монголии, Сибири, Алтаю, Трансгималаям. Экспедиция была необычной, как и все, что делали Рерихи, и несла значительную эволюционную нагрузку. Именно от Юрия Николаевича окружавшие его люди узнали о сути и главной концепции Учения Живой Этики или Агни Йоги. И узнали об этом не из книг, а от самого носителя этой концепции. Он был богато одарен духовно, и эти беседы о Живой Этике принесли его слушателям значительные накопления. Можно утверждать, что, ведя такого рода работу, Юрий Николаевич постепенно становился уникальным энергетическим центром, которого так не доставало в те годы культурной России. В лице Юрия Николаевича возник действительный магнит, лучи которого осветили и энергетически инициировали будущее Рериховское движение. Пребывание лишь одного Рериха на нашей территории уже сыграло огромную роль в нашей духовно-культурной жизни. Многие участники Рериховского движения, возможно, и не подозревают, кто в действительности стоял у его истоков. Возможно, они наивно полагают, что являются первыми. Думаю, не все из них представляют и те условия, в которых оказался Юрий Николаевич. Пятидесятые годы были расцветом догматической идеологии, запрещались все иные направления мысли и философии. За это платили свободой, а иногда и жизнью. Тех, кто читал Живую Этику, исключали из партии, арестовывали и судили. Мы должны помнить об этом. Интерес к Рерихам зародился именно в том канале диссидентства, где мужественно и бескомпромиссно боролись против тоталитаризма и правящей идеологии. Юрий Николаевич действовал осторожно, но в то же время и смело. Его подвиг и его жертва на этом пути еще не осознаны нами до конца. А если мы еще вспомним, в каких условиях работал Юрий Николаевич в самом Институте Востоковедения, какой стеной враждебности, зависти и тупости он был окружен, многое в его характере нам станет ясно. Чиновники от науки и чиновники от государственных служб мешали ему практически все время. Его называли буржуазным ученым, пытались исправить его идеологически. И несмотря на все это, он сумел создать новую школу в советском востоковедении — школу тибетологии. Он воспитал немало учеников. Сейчас это блестяще образованные востоковеды, достойно несущие факел своей науки и своего Учителя.

Когда Юрий Николаевич умер, ему было всего 58 лет. Для ученого, и особенно такого, каким являлся он, это был период расцвета и свершений. Он мог бы еще многое сделать...

В 1974 году торжественно в Большом театре мы отмечали столетний юбилей Николая Константиновича Рериха. С этого юбилея началось официальное признание Рерихов. Я каждый раз задаю себе вопрос: могло ли состояться это торжество, если бы не Юрий Николаевич и его жертва? И каждый раз отвечаю — нет, В какой-то степени я уже тогда была при частна к организации юбилея и могу сказать, что именно повлияло на решение правительства и высоких чиновников ЦК. В первую очередь, факт возвращения Юрия Николаевича на Родину и принятие им советского гражданства.

Без Юрия Николаевича многое бы не состоялось. Не состоялась бы, например, Центрально-Азиатская экспедиция, а если бы и состоялась, то не имела бы того важного результата, о котором мы теперь все знаем. Три Рериха вышли на ее маршрут: Николай Константинович, Елена Ивановна и двадцатидвухлетний Юрий Николаевич, тогда еще начинающий востоковед. Несмотря на молодость, Юрий Николаевич взял на себя самое трудное. Блестящее знание языков хинди, монгольского, тибетского позволили ему общаться с местным населением на том уровне, который был необходим экспедиции. Кроме этого, он отвечал за охрану экспедиции и ее безопасность. Теперь мы знаем, через какие опасные районы проходил ее маршрут. В неспокойном Тибете ее участников окружали агрессивные племена, готовые в любой момент к нападению на экспедиционный караван. Юрий Николаевич был храбр и отважен. Когда караван остановился в пустыне Монголии перед городом разбойника Джа-Ламы, то Юрий Николаевич вошел в него первым, чтобы проверить, грозит ли оттуда какая-либо опасность каравану или нет. Надо сказать, что Юрий Николаевич был по своему призванию военным. И интересовался военным делом профессионально. Когда в 1990 г. я разбирала в Бангалоре Рериховское наследие, переданное Святославом Николаевичем Советскому Фонду Рерихов, то обнаружила немалое количество серьезных книг по военному делу, принадлежавших Юрию Николаевичу. Теперь эти книги являются частью мемориальной библиотеки Рерихов, которая находится в нашем Международном Центре Рерихов.

Почти 10 лет Юрий Николаевич был директором Института Гималайских исследований, созданного Рерихами в 1928 г. в долине Кулу. И Институт был уникальным, как и его руководитель. Он создал новую концепцию деятельности этого комплексного научного учреждения, в которой сочетались древние достижения с современной наукой.

Институт Гималайских исследований объединил и гуманитарные предметы, и естественные: там были этнография и лаборатория по борьбе с раком, там были отделения ботаники, орнитологии и археологии. Концепция работы Института Гималайских исследований неизменно осуществлялась в жизни, пока существовал Институт (к сожалению, закрывшийся накануне Второй мировой войны).

Теперь, когда мы проводим эту конференцию, мы должны вспомнить все заслуги Юрия Николаевича. И те, которые нам были известны, и те, о которых мы узнали недавно. Вспомнить и оценить по достоинству все сделанное им, вспомнить и осознать величие его как личности, незаслуженно долгое время пребывавшей в тени.

Мне хотелось бы закончить свое выступление цитатой из речи Нирмала Сингха, бывшего директора Института тибетологии в Сиккиме, который дал точную оценку деятельности Юрия Николаевича:

"Ю.Н.Рерих как ученый является одним из величайших энциклопедистов Запада и Востока. Лингвист, исследователь, археолог, критик, искусствовед, мыслитель и знаток культуры, он не знал границ в области познания. Для него не существовало границ между древним и современным, между Востоком и Западом или между различными отраслями науки. Прежде всего его интересовал человек, он был истинным гуманистом. Ю.Н. Рерих как человек был даже еще более велик, чем Ю.Н. Рерих как ученый. Он выковал золотое звено связи не только между Индией и Россией или между Востоком и Западом, но и между всеми народами всех стран и времен".

Полагаю, сегодня мы можем присоединиться к тому, что сказал Нирмал Сингх, и выразить ему за это свою признательность.

Данное сообщение не является подробным изложением биографии Юрия Николаевича Рериха, а лишь иллюстрацией некоторых страниц его жизни документами из фонда МЦР.

В Международном Центре Рерихов в Москве хранится документальное наследие всех четверых членов этой семьи — биографические материалы, по истории, фотографии, переписка, научные труды и т.д.

Работа по описанию документов ведется с мая 1991 года. Среди разобранных материалов большую часть составляют документы, относящиеся к жизни и деятельности старшего сына Рерихов — Юрия Николаевича в период с 1907 по 1960 год. Значительная часть этих документов — переписка Юрия Николаевича с родителями и братом, а также с учеными-востоковедами из разных стран, позволяющая проследить становление ученого, роль в этом Николая Константиновича и Елены Ивановны Рерихов, целенаправленность и упорство самого Юрия Николаевича в достижении намеченных целей.

В семье Рерихов придавали большое значение воспитанию детей, с раннего возраста приучая их к труду, самостоятельности, инициативе.

Из письма Елены Ивановны Рерих Валентине Леонидовне Дудко: "Вы спрашиваете, каковы мои сыновья? Могу сказать — с самого детства они были моей радостью и гордостью. Оба необыкновенно даровиты, талантливы, но каждый идет своим путем. Никогда не навязываю им моего пути. Они идут к той же цели в своем понимании, и мы сходимся на конечном пред указанном пути. Оба в силу даровитости — трудные. Оба большие труженики...

В детстве я очень следила за их наклонностями, вкусами и чтением. Никогда не давала им читать пошлейшие рассказы для детского возраста. Любимым чтением их были книги, популярно изложенные лучшими профессорами по всем отраслям знания... Старший проявляет любовь к истории и к оловянным солдатикам. Он имел их тысячами. Стратегия — его конек, кровь прадедов сказывается в нем".

С 1912 по 1916 год Юрий Николаевич учился в Петербурге, в частной гимназии Мая. В Международном Центре Рерихов хранятся его письменные работы по истории: "Покорение Новгорода" (1912) и "Борьба королей с феодалами во Франции" (1916). Работы, написанные Юрием Николаевичем в столь раннем возрасте (в первом случае ему 10 лет, а во втором 14), свидетельствуют, что уже тогда его отличали глубокий подход к описываемым историческим событиям и всестороннее освещение темы.

В качестве примера можно привести фрагмент из сочинения на тему "Покорение Новгорода": "Очередной порядок Руси прошел, кончился и удельный. Осталось только два представителя управления: вечевой порядок Новгорода и Московский порядок с его стремлением к абсолютной власти... Московское княжество быстро пошло по пути объединения. Положение Новгорода становилось все более и более затруднительным: на западе росла Литва, на востоке — Москва, он очутился между двумя сильными княжествами, к одному из которых он должен будет присоединиться... Ссорясь с Москвой, Новгород переходил на сторону Литвы, а ссорясь с Литвой, переходил к Москве. Верховная партия в Великом Новгороде тянула к Литве, ей был дорог Новгородский вечевой порядок, в котором она занимала первенствующее положение, а низшая — тяготела к Москве и не дорожила Новгородской свободой и боялась подпасть в религиозном отношении под власть Киевского митрополита латинянца...".

В 1918 году шестнадцатилетний Юрий уезжает с родителями за границу.

В 1920 году, получив диплом об окончании 2-го курса индоиранского отделения Школы восточных языков Лондонского университета, Юрий Николаевич Рерих вместе с родителями переезжает в США и поступает в Гарвардский университет на отделение индийской филологии. Оканчивает его в 1922 году со степенью бакалавра. Переписка этих лет с родителями и братом очень обширна и показывает, что его научные интересы, лежавшие в области изучения языков, культуры, истории народов Азии, остававшиеся практически неизменными всю жизнь, сформировались очень рано. Уже в 18 лет Юрий Николаевич начинает готовиться к экспедиции в Центральную Азию, усиленно изучать восточные языки.

Из писем Юрия Николаевича Рериха Елене Ивановне Рерих (1920-1921 гг.): "Мне было очень приятно повидать Реаг8оп'а. Говорили с ним о необитаемых островах и об ужасах современной цивилизации. Как бы мне хотелось уехать с экспедицией куда-нибудь в Центральную Азию. Здесь, хотя я и веду очень замкнутый образ жизни, все-таки есть признаки развращенности нашего века. Да и народы тут не понимают стремления к пустынным островам. Для них РШЬ Ауе [пие ] является целью, а особняк на ней раем. Мне такая психология не подходит. Начал писать новое сочинение о прежних перевоплощениях Будды...".

... Много работал для экзаменов. Последнее время у меня появилась уверенность, что выдержу. Будущий понедельник — первое представление. У нас сейчас настоящая зима, снег и холод. Очень напоминает Россию. Из лекции Ростовцева еще раз убедился, что Средняя Азия — это Египет будущего, в смысле археологических открытий. Меня очень заинтересовали татары и монголы, особенно их былины и песни кочевий. Если когда-нибудь мне придется писать об этом мире степей и каких-то тайных взаимодействий культур, обязательно помещу в книге папин "Вгеат о1 ОпепГ', ибо чем больше читаю, тем больше убеждаюсь, что это лучшее картинное изображение того, что сказано в уйгурском сказании (далее в письме идет подробное рассуждение об уйгурском и татарском языках — И.О.). Привел это весьма длинное рассуждение из области Средне-Азиатской истории, чтобы вы имели представление о характере моей работы..."

"Усиленно изучаю китайский язык с Вг. СЬао. За уроки не плачу, ибо он просил меня давать ему уроки русского и персидского языка. В этом году у меня больше времени, ибо на лекции можно не ходить.

Курс истории религий очень легок, ибо я хорошо знаком с верованиями Древнего Египта и Ассирии".

"Только что звонил доктор В1аке и сообщил мне текст Епифа-ния (Венский Согриз), который вполне подтверждает мое открытие в области истории скифских племен Юга России и Туркестана. Сейчас нахожусь в приподнятом настроении и решительно не знаю, куда деваться. Жаль, что сейчас ночь, а то бы бросился в Библиотеку доставать трактат Епифания о "двенадцати камнях". Моя теория подтверждает теорию профессора] Ростовцева о иранском происхождении княжеского рода скифов /Еколото/ на юге России. Постановка вопроса обширна и позволяет объяснить многое в скифском народном искусстве. Выясняется громадное значение Средней Азии в истории юга России. Беда только, что нужно готовиться к экзаменам, а так тянет погрузиться в научную работу над кочевниками туркестанских степей."

Из письма Юрия Николаевича Рериха в Парижский университет (1921 г.):

"Я начал мои занятия, касающиеся Центральной Азии в Лондоне, где я изучал персидский язык и санскрит... Сначала я приступил к изучению работ персидских авторов по истории Центральной Азии. Кроме того, я собирал в библиотеке Британского музея материалы по истории исследований в Центральной Азии. С этой зимы я изучаю санскрит и пали в Гарвардском университете, где я надеюсь достичь успехов в филологии Индии. В Гарварде я начал изучать классический китайский язык. В настоящее время я, в частности, интересуюсь проблемой тохар. Моя интуиция дает возможность рассматривать проблему с исторической точки зрения, основываясь на археологических находках, касающихся китайского Туркестана. Я думаю представить эту работу как тезисы докторской работы в Парижском университете."

Уже в годы учебы Юрий Николаевич Рерих становится заметной величиной в научном мире.

Из писем к Елене Ивановне Рерих (1920-1921 гг.):

"Сегодня получил письмо от Шклявера, в котором он сообщил мне очень приятную новость. Оказывается, я начинаю мое продвижение в научном мире! Дело в том, что Шклявер встретил в Париже Рго1 Воуег, директора Есо1е оез Ьоиеиез Опета1ез при Сорбонне, который, узнав, что Шклявер был в Лондонском университете, спросил его — не знал ли он Мг. Коепсп в Зспоо! о! Опеп1а1 §1исПе5. Оказывается, что ему говорили профессора 8споо1 о{ Опеп1а1 ЗшсПез обо мне. Это все же что-нибудь да значит, коща один университет передает другому сведения о студенте."

"Получил письмо от Шклявера. Он пишет, что мне открыты в Париже след [ующие ] возможности:

1. В один год получить докторскую степень или два В1р1отез (СоЦе^е ае Ргапсе и Есо1е оез Нои1ез — Е1иаез).

2. Получить стипендию.

Мой план теперь следующий: подождать здесь приезда 8и1уаш Ьеуу, получить магистра НагуагсГа и стипендию на два года занятий (один год я могу пробыть в Париже, а другой в Индии или в Китае). Как ваше мнение?"

Елена Ивановна Рерих была всегда в курсе всех учебных и других дел своего сына, который делился с ней заботами и тревогами. Спокойный и уравновешенный тон ее писем помогал Юрию правильно отнестись к встречающимся на его пути трудностям.

Из писем, написанных Еленой Ивановной Рерих после отказа Юрия Николаевича от командировки во Францию [1921 г. ]:

"Ни папа, ни я никогда не встанем на твоем пути. Не огорчайся, мой родной, своим отказом от командировки. Я твердо верю, что все делается к лучшему. Затем сильно сомневаюсь, чтобы во Франции или в Германии, где такое переполнение русскими студентами, ты бы встретил то же отношение, что и здесь. Подумай, после 4-х меся [цев ] пребывания тебе уже предлагают командировку? Дальше отношение еще улучшится и будут большие возможности. Затем ты сам говорил, что на будущий сезон в НагуагД приезжает французский профессор и мне думается, познакомившись с ним здесь и зарекомендовав себя, все будет значительно облегчено... Опять повторяю, все, что происходит с нами, не зря, и я уверена, что придет время и мы скажем, как хорошо, что ты не взял командировки. Не расстраивай себя, мой Юханчик, перед тобой еще столько возможностей и твои большие достижения уже намечены. Ты к ним придешь, когда это будет нужно. Твоя забота о преимуществе аттестатов Европы мне не очень нравится. Оставь это.

Верь себе, а не аттестатам."

"Работай и набирайся знаний, ибо в этом большое счастье. Имея знания, ты никогда не будешь одинок".

"Милый мой Юханчик, я уверена, что у тебя все пройдет благополучно. Бороться всем приходится. В этом жизнь и совершенствование. И нет человека, у которого все шло бы гладко. Я думаю, что со временем ты даже полюбишь преодолевать препятствия, ведь все большие люди, преодолевая препятствия и даже терпя поражения, приобретали новые силы, новые способности".

"Всем в жизни приходилось испытывать неудачи и лучше, когда они приходят в молодые годы. Все делается к лучшему".

После окончания Гарвардского университета Юрий Николаевич Рерих год работает на Средне-Азиатском и Монголо-Тибетском отделениях Парижского университета, совмещая это с занятиями на военном и юридическо-экономическом отделениях. В 1923 году он получает ученую степень магистра индийской словесности.

С 1924 года молодой ученый начинает исследовательскую работу на Востоке (Сикким, Кашмир и другие районы Индии), продолжая свои занятия санскритом и тибетским языком.

В 1925-1928 годах он участвует в Центрально-Азиатской экспедиции Николая Константиновича Рериха (Ладак, Синьцзян, Монголия, Китай и Тибет).

Из письма Юрия Николаевича Рериха Святославу Николаевичу Рериху (1927 г.):

"Давно собирался написать тебе, но ход событий и ускоренный темп всей жизни захватывал все имеющееся свободное время. Сейчас сижу ночью накануне отправления экспедиции в далекий путь.

Очень тронуты были твоими памятками и заботливым отношением в деле снаряжения экспедиции.

Истекший год был довольно труден для всех нас, работы было много и мало времени оставалось для чисто научной работы. Ур-га — это город со многими накоплениями, город, много пострадавший за последнее десятилетие.

Последние дни идет ужасная спешка. Грузимся на машины, ибо часть пути сделаем на автомобилях."

В результате экспедиции появились труды Юрия Николаевича Рериха, список которых есть в фонде МЦР. Это "Тибетские картины" (1925 г.), "Владения архатов" (1929 г.), "Современная тибетская фонетика" (1928 г.), "Звериный стиль у древних кочевников" (1930 г.), "Каталог тибетской коллекции" (1930 г.), "Путешествие в сокровенную Азию" (1931 г.), "На тропах Центральной Азии" (1933 г.).

С 1928 года Юрий Николаевич Рерих — директор Института Гималайских исследований в Индии. Среди документов, хранящихся в Международном Центре Рерихов, есть его переписка с учреждениями и частными лицами Индии, Америки, Франции, Латвии по поводу издательской деятельности, с приложением рекламных проспектов, книг, издаваемых "Урусвати". Кроме того, из переписки тех лет можно увидеть, сколь велика была его роль в деле становления и организации Института.

Из писем Юрия Николаевича Рериха Елене Ивановне Рерих (1929 г.):

"Я деятельно занимаюсь подготовкой наших научных планов на будущее, а также устанавливаю некоторые важные связи".

"Урусвати" начинает получать в дар книги для библиотеки. Начну скоро их пересылать вам. Попроси полковника Банона начать собирать гербарий лекарственных растений, обозначая каждое растение его туземным названием, тибетским и индустани. Это будет начало коллекции."

"Я имел плодотворные переговоры с членами рокфеллеровского фонда. Я надеюсь, что мы будем в состоянии начать нашу научную работу уже предстоящей весной."

Находясь в период с 1929 по 1930 год в Нью-Йорке, Юрий Николаевич занимался не только проблемами "Урусвати", но вел большую работу по организации кабинета тибетологии в Рериховском Нью-Йоркском музее, читал лекции в университетах американских городов, закончил работу над книгой "На тропах Центральной Азии."

С 1949 года Юрий Николаевич Рерих работает в Индо-Тибет-ском исследовательском институте, заведует курсами китайского и тибетского языков. В фонде МЦР имеется переписка с ученым секретарем Института.

Растет авторитет Юрия Николаевича как ученого, обладающего энциклопедичностью знаний, тибетолога широкого диапазона, занимающегося не только лингвистикой и филологией, но и философией, археологией, искусствоведением.

Из письма Елены Ивановны Рерих Владимиру Константиновичу Рериху (1951 г.):

"Юрий много работает и говорит по-тибетски лучше многих самих тибетцев, подвинулся и в знании монгольского и не забывает свой санскрит. Практика ему здесь неплохая. Он пользуется большим авторитетом среди населения за свою ученость и замечательную мудрость."

Из писем Елены Ивановны Рерих Святославу Николаевичу Рериху (1952-1953 гг.):

"Несмотря на непогоду, люди все же наезжают в наши края. Юханчик имеет постоянно посетителей. Приезжают новые профессора-индусы и иностранцы. Приезжают знакомиться с профессором санскрита и тибетского языка, и знатоком Йоги. Юрий интересуется ими, ибо каждый может принести что-нибудь новое".

"Уважение к Юханчику продолжает расти. Он окружен учениками. На днях приезжают два буддиста из Японии специально повидать его. Студент из Калькутты в восторге от своих занятий и достигнутых успехов с Юханчиком. Годы Университета не дали ему того, что он приобрел за несколько уроков и бесед с Юрием. Репутация Юрия как необыкновенного и талантливого, и знатока Востока твердо установилась и в Европе среди тамошних ученых. Постоянно получает запросы и приглашения от европейских ученых."

"Юханчик становится центром знания и главным авторитетом по тибетологии и всему, связанному с этим. Все время получает письма от профессоров из Европы, желающих познакомиться с ним для разъяснения многих трудных понятий и т.д. Так, сюда едет проф[ессор] Стейн из Парижа, приехал уже англ[ичанин] Снеллг-ров и хочет приехать профессор] Хоффман из Мюнхена. Магнит знания действует. Юханчик доволен своими учениками, последними. Очень серьезной японкой из Калькутты и одним индусом, тоже из Калькутты."

В это же время в Индии и за рубежом публикуется много работ Юрия Николаевича. Оценку некоторых из них приводят в своих письмах Святославу Николаевичу Рериху Елена Ивановна и Николай Константинович.

Из письма Николая Константиновича Рериха Святославу Николаевичу Рериху (1941 г.):

"От Сунита Чаттерджи Юрий получил восторженное письмо по поводу его Гесэриады (имеется в виду работа Ю.Н.Рериха "Сказание о Кессаре, правителе Линга"). Помимо того, что она будет напечатана в трудах Азиатского общества, он просит разрешения прочесть ее как доклад на собрании Общества. Таким образом, труд не пропадет."

Из письма Елены Ивановны Рерих Святославу Николаевичу Рериху (1946 г.):

"Статья Юрика произвела большое впечатление, и она будет напечатана в особом юбилейном сборнике. Главная радость, что большой труд Юрия "История буддизма" или "Синяя тибетская книга" предположена ими к изданию. Самые главные официальные члены высказались за напечатанье ее и в ближайшем заседании будут обсуждаться все условия издания. Так хотелось, чтобы именно в Индии был бы напечатан этот прекрасный труд".

Работа Юрия Николаевича Рериха "Вше Аппа18" ("Голубая Летопись") в 2 томах издана в Калькутте в 1950-1954 годах.

Несмотря на свою огромную научную деятельность, Юрий Николаевич всегда находил время помогать родным не только советами, но и практическими делами. Елена Ивановна Рерих называла его самым "родственным" из Рерихов, и "эта привязанность в нем" ее очень трогала.

Из письма Юрия Николаевича Рериха Святославу Николаевичу Рериху (1948 г.):

"Родной Светик, начинаю думать, что нужно что-то предпринять, чтобы пополнить нашу казну. Ближайшая и в настоящее время единственная возможность — выставка. Быть может, небольшая. Напиши свои соображения. Если трудно, я могу приехать в Бомбей помочь открыть ящики с картинами."

Из письма Юрия Николаевича Рериха Елене Ивановне Рерих (1953 г.):

"Говорили о твоих тетрадях. Д-р Бхатнагар тут же вызвал своего секретаря и велел изготовить в спешном порядке 12 тетрадей с хорошей бумагой в линию в полутвердом переплете, который не страдает от сырости. Уже получил б, завтра получу еще 6. Все изготовлено в правительственной мастерской."

В августе 1957 года Юрий Николаевич Рерих переезжает в Советский Союз. За два с половиной года, проведенные на Родине, он активно занимался научной деятельностью в Институте Востоковедения Академии Наук, много внимания уделял молодым востоковедам, организовал выставки картин отца и брата в Москве, Риге, Ленинграде и других городах. В 1958 году он пишет брату:

"У нас все хорошо. Оканчивается учебный год. В июле предстоит поездка в Монголию. Затем ухожу в отпуск на 2 месяца. Еще не решили, куда ехать, 16-го выставка открылась в Риге. В августе-сентябре поедет в Ленинград. Собираюсь туда на открытие."

Это последний по хронологии документ Юрия Николаевича Рериха среди разобранных материалов. Обработка наследия семьи Рерихов продолжается.

Нас осталось совсем немного — тех, кто работал с Юрием Николаевичем Рерихом в его последние годы. Мне кажется, надо донести до людей те удивительные ощущения и переживания, источником которых он был. Моему поколению в Институте Востоковедения очень повезло. Я работала вместе с Юрием Николаевичем весь тот период, в который он жил в нашей стране. Это изменило меня, изменило моих товарищей — мы стали другими.

Приехал он в Россию в 1957 г. Получил сектор в нашем институте, по которому поползли разные слухи, потому что все это было удивительно. Сектор назывался: "Сектор истории религии и культуры Индии". Для тех времен абсолютно невероятно! Если вспомнить историю нашего востоковедения, — а знаменитой была легендарная школа, которая была сметена в 30-е годы и от нее мало что осталось — то можно понять радостное недоумение наше, тоща молодых ученых: "Как же это интересно! Вдруг организовали такой сектор".

Это была совершенно особая личность, от которой исходила удивительная сила. Юрий Николаевич очень понравился Н.С.Хрущеву. Тот был непредсказуем. Он сказал: "Что вы хотите? Сектор? Пожалуйста".

В это же время послом Цейлона в Москве был профессор Мала-ласекера, деятель международного буддийского движения и автор известных специальных трудов, давнишний друг Юрия Николаевича. И вот эти два человека принялись за наше востоковедение. Юрий Николаевич развернул активнейшую деятельность. Сектор его был маленьким, человек шесть-семь, не больше. Пятигорский — индийская философия, Волкова — санскритолог, Парфио-нович — тибетолог, Семека — история буддизма на Цейлоне, Лу-боцкая —- под влиянием Рериха ставшая заниматься шастрами, Ку-тасова —• индийская философия. Я не была членом сектора, но как только увидела Юрия Николаевича первый раз в коридоре, поняла, где мое место. И каждый присутственный день с утра и до вечера проводила в секторе Рериха. Уходила только после того, как покидал институт Юрий Николаевич. Очень скоро явилось ощущение, что это не обычное явление, что я нахожусь в одной комнате с кем-то совершенно особенным. Я смотрела, слушала, а Юрий Николаевич первое время вел себя настороженно и сдержанно. Этому способствовала вся атмосфера в руководстве Института Востоковедения того времени. Оно ничего не могло сделать с чуждым ему явлением, потому что сектор Рериху дал Хрущев, но примириться с этим — тоже. И отсюда такая атмосфера.

В секторе были только молодые люди. И — Юрий Николаевич, человек, которому за 50, среднего роста, широкоплечий, очень подтянутый (было всегда что-то военное в его фигуре), широкое монго-ловидное лицо, неподвижное и абсолютно непроницаемое, и глубокий затаенный взгляд. Он присматривался к молодым людям, которые его окружали. И понадобилось какое-то время, чтобы он понял:

это люди, которые, может быть, мало знают — таковы были условия, — но очень хотят знать гораздо больше. Это люди, перед которыми стоит приоткрыться. С этого все и началось.

Замечательный ученый — мы тогда таких не видели — свободно владел множеством языков. Он говорил, читал, писал, понимал любые разновидности западных языков, знал очень много восточных, весь набор определенного региона: санскрит, пали — язык буддийского канона, Махаяны и Хинаяны, тибетский, монгольский, китайский, новоиндийский языки, а также тибетский — целый ряд наречий. Такими, вероятно, были наши старые знаменитые академики-востоковеды. Наше поколение их уже почти не знало. Такими были и выдающиеся ученые Запада. Свои удивительные знания Юрий Николаевич получил из разных источников — своей необыкновенной семьи, западных университетов и, наконец, своей удивительной и необычной жизни: он объездил огромный Центрально-Азиатский регион, малодоступные места; общался с тибетскими племенами, изучал их наречия, собирал материалы, послужившие основанием для его научных трудов. А регион этот был необычным — конгломерат различных воззрений, религий: буддизм, индуизм, тибетские религии, конфуцианство, христианство. Все это вобрал в себя Рерих.

Началась бурная деятельность. Происходили заседания сектора, обсуждения, и какие! Юрий Николаевич был серьезным, сдержанным, ровным и одинаково уважительным ко всем. Могла выступать какая-то девчонка на заседании его сектора, и ученый внимательно и почтительно ее слушал. Было невероятно, чтобы он с кем-то стал разговаривать во время заседания. Он слушал так, как будто это важно” ценно. Удивительная школа! Она выявляла, формировала, поднимала личности. Один раз я открыла дверь в сектор Рериха, когда общение уже началось. Господи, куда я попала? Сидят монголы, сидит Юрий Николаевич, и происходит заседание сектора на монгольском языке. Это был единственный в своем роде сектор.

Затем начались занятия. Юрий Николаевич понял, что нас надо учить, и взялся за это со всей своей активностью и серьезностью. Он стал учить тому, что у нас не преподавалось: ведийскому языку — языку самых древних индийских священных текстов, буддийскому гибридному санскриту...

Наконец, он развернул издательскую деятельность. Вы не представляете, что это такое было в те времена! Никто не говорил "нет", только издать что-то было нельзя. Юрий Николаевич возобновил серию "Библиотеки Буддики", в которой вышло два издания:

книга А.И.Вострикова о тибетской исторической литературе и "Дхаммапада", перевод с языка пали, с большой вступительной статьей и комментариями В.Н.Топорова. После выхода этой книги (вскоре после того, что тогда развернулось) Юрий Николаевич внезапно умер.

Очень важно было общение с ним, в котором он постепенно раскрывался. Тогда я верила только в чистую науку, готова была отдать ей все силы, а для него существовало и другое начало, которое он считал для себя более важным — особый тип духовности. И постепенно, ненавязчиво он начал нас знакомить со своими взглядами. Не было никакого насилия, никакой пропаганды. Были занятия, были обсуждения разных древнеиндийских текстов. Возникали дискуссии, и Юрий Николаевич говорил то, чего мы не понимали. Мы задавали вопросы, он отвечал, и это вызывало еще поток вопросов. Иногда он говорил: "Этого нельзя объяснить в терминах науки." И очень постепенно приобщал нас к тому, что мы ни от кого, кроме него, никогда не смогли бы узнать.

Однажды мы сидели над обсуждением философских мест из "Махабхараты", а в Институте Востоковедения готовилось общее партийное собрание. У Юрия Николаевича была маленькая комнатка, нас помещалось там пять человек. И сидели мы, склонившись, и бились над каким-то трудным местом. А по коридору, в беготне, созывали всех из отделов в большой конференц-зал. И вдруг кто-то открыл дверь, увидел, как мы сидим, и — символическая сцена, как у Метерлинка — повернулся в коридор и крикнул: "Здесь никого нет!". Мы замолчали, а потом стали весело смеяться. Он действительно был прав. Для него здесь никого не было.

Для меня же это была большая школа. Юрий Николаевич предлагал свои решения. Мне очень хотелось самой что-нибудь предложить, я из кожи вон лезла и была единственной, кто так к этому относился, остальные были менее тщеславны. И вот наступил мой звездный час. Мы обсуждали очень трудное место, и вдруг — не знаю, как это произошло — я предложила правильное чтение. Юрий Николаевич внимательно на меня посмотрел, обратился к остальным и сказал: "Вот, пожалуйста, Татьяна Яковлевна предложила очень хороший вариант, очень трудное место". Я зарделась, я была счастлива. Наконец, награда! Дело было зимой, я вышла на улицу, падал снежок, и почему-то решила идти домой пешком. Была в странном состоянии. Когда дошла до дома, то поняла, что это не я предложила правильное чтение, а Юрий Николаевич. Как он это сделал — сказать не могу. Но, видя мое рвение и желание отличиться, он решил меня поддержать. И когда я была у дверей своей квартиры, полная очевидность этого для меня уже существовала. Только я объяснить ничего не могла.

Юрий Николаевич нам много рассказывал, и чем дальше, тем больше. О двух путях — это тема, к которой он упорно возвращался. Он рассказывал нам, например, об одной индийской секте, в которой существовала странная практика. Это была секта неприкасаемых. Об их жизни было очень мало известно. Жили они у шамша-нов — на местах сожжения трупов, каким-то • образом добывали мозг трупов и ели его. Они не умирали от того, что питались этим мозгом. Ими заинтересовалась наука. Один прыткий американец отправился в Индию, нашел эту секту, поселился вместе с ней и начал записывать. Вскоре он умер, хотя был молодым и здоровым человеком и вроде бы ничем не болел. Прошло еще время, и кто-то из скандинавов приехал в секту, полный энтузиазма описать неизвестное явление для науки. Он стал членом этой секты и научного описания опять-таки не получилось.

Юрий Николаевич говорил, что существует путь науки, а есть и другой путь. Этот другой путь был у человечества до того, как оно стало двигаться к цивилизации. И по мере продвижения к ней второй путь был забыт. Он остался где-то на Востоке, у тех, кто не причастен к цивилизации.

Его любимый рассказ был о человеке-тигре. В глухом районе Индии, в деревне на краю джунглей ссорятся между собой два человека. Ссора смертельная, и один из противников запирается в своей хижине и сосредоточивается. Его сосредоточенность приводит к тому, что он становится одним целым с тигром-людоедом в джунглях. Он сидит у себя в доме, не ест и не пьет, находится в особом состоянии полной сосредоточенности. Вся деревня замирает, все знают, какой будет развязка. Исходов может быть два. Тигр бродит, петляет вокруг деревни. Если он настигнет противника и убьет, то связь между тем, кто сидит в хижине сосредоточенный, и тигром разрывается. А если противник убьет тигра, кто сосредоточен, в этот момент умирает. Мы очень скоро поняли, что спрашивать Юрия Николаевича, как это объяснить, бесполезно, потому что это недуть^иауки".

Комиссия под руководством 10рия Нйк<Йаевияа;]Рюиха, которая проверяла перевод философских 1^ст1^ ^^Махабхараты", ^деданный Б.Л.Смирновым (старейшим академиком из Ашхабада, некогда высланным из Ленинграда), закончила свою работу. Смирнов создал свой язык передачи индийских терминов с глубоким проникновением в текст. Юрий Николаевич написал заключение, а потом однажды вдруг подозвал меня к себе и сказал: "Татьяна Яковлевна, я вам хочу дать поручение". Я насторожилась. Он говорит: "Вы пойдете в издательство, к заместителю директора". Я похолодела. Юрий Николаевич продолжал: "Скажете, что вас прислал Рерих. Комиссия под его руководством нашла перевод Смирнова серьезным, доброкачественным, глубоким. Он заслуживает того, чтобы его опубликовали в нашем издании. А теперь, Татьяна Яковлевна, слушайте внимательно. Если заместитель директора будет вести себя не так, как вам понравится, пожалуйста, не проявляйте никакой реакции. Вы просто выслушайте, поблагодарите его и скажите, что вы передадите это Рериху". Я говорю: "Обещаю сделать все, как вы сказали". Гордая и счастливая помчалась я в издательство.

Дверь в кабинет зам.директора, естественно, была закрыта, а в длинном "предбаннике" сидело много народа. Я заняла очередь, раскрыла книжку и села читать. А свои люди, институтские, бегали мимо очереди туда-сюда, и один мой приятель, увидев меня, подошел и спросил: "А вы что тут сидите?" Отвечаю: "Меня Рерих прислал". "И долго вы собираетесь тут сидеть? Вас Рерих прислал, а вы тут рассиживаетесь". Он продвинул меня к двери грозного зам.директора, открыл ее и сказал: "Вот ее прислал Рерих, а она почему-то не хочет входить". И ушел.

Перед Михневичем — немолодым человеком в толстых очках — груда бумаг. Он даже не предложил мне сесть и углубился в них. Я постояла, постояла и подумала: "А в чем дело, меня прислал Рерих! И я выполню то, что он мне сказал". Села и молча стала ждать. Михневич читал свои бумаги. "Я отсюда не уйду, — решаю я и замечаю время на часах, — если он еще почитает 10 минут, я открою книжку и тоже буду читать". Через 5 минут Михневич оторвался от бумаг — была глубокая тишина — и сказал: "А вы здесь почему?". Я говорю: "Я здесь потому, что меня прислал Рерих". И изложила ему дело. Тут он очень оживился и сказал: "Смирнов — старый больной человек. Лежачий больной. Неровен час, что-то случится, пойдут наследники, пойдут суды. Нет. Мы не будем торопиться, зачем нам эти сутяжные дела?". Я вспомнила слова Юрия Николаевича и говорю: "Большое спасибо, я все передам Рериху". Пришла, изложила. Он поблагодарил.

Ровно через день я решила зайти по какому-то своему делу в издательство. Только открыла дверь, как увидела на стенде большой портрет Михневича в черной траурной рамке и подпись: "Участник войны, заместитель директора вчера скоропостижно скончался...". У меня все поплыло перед глазами. Я влетела в сектор Рериха, забыв всякую почтительность, и набросилась на Юрия Николаевича: "Как же это произошло — умер-то Михневич, а не Смирнов!". И тут — один из его затаенных взглядов; он сказал: "Есть такие силы, которые от нас не зависят! Вот видите, как получилось".

Приоткрытая завесы были и потом.

Юрий Николаевич был необыкновенным человеком, необыкновенной личностью. Для моего поколения он имел ни с чем не сравнимое значение. Мы были счастливы, что провели эти два с половиной года с ним. Через несколько лет после его кончины многие из его сектора уехали за рубеж. Я осталась. И вот считаю, что это был самый важный период в моей жизни. И мне очень хотелось об этом рассказать тем, кому счастья непосредственного общения с Юрием Николаевичем не было дано.

В письмах ко мне и моей сестре Юрий Николаевич мечтал: "Будет большим праздником вернуть творчество Николая Константиновича родной земле". Приезд его в Россию был для нас подлинным духовным пробуждением.

Беседуя с Юрием Николаевичем, я всегда ощущала единое целое между его научной работой, творчеством Николая Константиновича, Живой Этикой, письмами Елены Ивановны. Если бы Юрий Николаевич не был крупным ученым в области востоковедения, ему было бы гораздо труднее объяснять нам все направления деятельности своей семьи.

Прибыв на Родину, он исполнял волю Николая Константиновича и Елены Ивановны в очень трудных условиях.

Его многое удивляло в нашем воспитании, поведении. Об этом он говорил, из-за этого у него происходили анекдотические случаи, недоразумения с обслуживающим персоналом и пр.

Его очень удивляла наша неточность, неисполнительность. Когда он приезжал в Ленинград делать свои доклады, то они откладывались на полчаса, на сорок минут из-за неустроенности помещения, неготовности аппаратуры, иногда из одного зала переводили в другой. Как-то Юрий Николаевич сидел с нами в публике, и я его спросила: "Эта неорганизованность тебя очень волнует?" — "Я уже к этому привыкаю". "Как привыкаешь? И в Москве такое же?" — "И в Москве так же". Но это особенно не огорчало Юрия Николаевича. Его доклады проходили при большом стечении слушателей. Говорил он просто, точно собеседовал. Обычно так и получалось. Начинались вопросы слушателей, и доклад кончался беседой.

Когда Юрий Николаевич был в Ленинграде, в беседе с И.В.Сахаровым и со мной он говорил, что хотел бы жить в Ленинграде, но в смысле продвижения научных и организационных дел ему необходимо жить в Москве, ибо его во многом поддерживал Никита Сергеевич Хрущев.

На мой вопрос о Хрущеве Юрий Николаевич сказал, что несмотря на недостаточную образованность, он искренен.

Хочу прочесть одно из его писем:

"Дорогие Зюма и Таня,

сердечное спасибо за Ваши милые письма. Каюсь, крепко каюсь, что не ответил сразу, но все выжидал выяснения даты выставки. Выставка решена на высоком уровне, и теперь решают вопрос помещения. Своевременно сообщу. Вторая причина моего совершенно непростительного молчания — сессия китайских и монгольских ученых, проходившая в Москве в декабре, на которой пришлось принять участие. Нам было очень радостно повидать Таню и ожидаем появление Зюмы. Вчера имел письмо от брата, в котором он просил передать сердечный привет. Это письмо повезет в Ленинград мой старый друг по гимназии Влад. Серг. Люблинский. Очень постепенно наша квартира из квартиры-бивуака превращается в жилое помещение. Поздравляем с наступающим Новым годом и желаем всех благ. Имейте в виду, что Зюма могла бы остановиться у нас, если расстояние до центра не пугает. Всего Светлого!

В письмах к нам он больше писал о выставках. В одном письме:

"Выставка налаживается и вообще все ближе к делу. Это письмо отвезет Андрей Владимирович Моргулин, который направляется в Ленинград для сбора картин Н.К.Рериха. Очень прошу оказать ему всемерное содействие в этом деле". В другом письме: "Настолько трудно, так много дела с выставками и со всем, что забываешь о своем малокровии и о всем остальном".

С большими трудностями была издана "Дхаммапада" под редакцией Юрия Николаевича. Пришлось отстаивать, доказывать. Ответственность была большая, и это по-видимому отняло у него много сил и здоровья. "Дхаммапада" вышла в свет в шестидесятом году. Собственно, срок сравнительно со сроком других выпускаемых книг очень малый. Вот так все шло в эти короткие годы жизни Юрия Николаевича в России.

Юрий Николаевич Рерих был не только выдающимся, непревзойденным востоковедом, но и удивительным человеком.

Нашей семье, отцу Рихарду Яковлевичу Рудзитису, сестре Ил-зе и мне, тогда студенткам, выпало счастье встречаться с ним в Москве с августа 1957 г. по май 1960 г. К сожалению, несмотря на радость возвращения на Родину и выполнение заветов родителей, в жизни Юрия Николаевича вряд ли найдем период более тяжелый, чем эти внезапно оборвавшиеся три года в Москве. Кажется, лучше всего об этом говорит картина Святослава Николаевича "Пиета" (1961), посвященная брату и предоставленная нам вместо портрета Юрия Николаевича, который все горячо требовали. Мать держит на руках сына-мученика, снятого с креста, убитого теми людьми, которым он отдал все — знания, работу, жизнь. Изменились ли мы? Или все еще готовы стать против каждого, кто нам чужд, непонятен? Но без надежды жить нельзя: беспросветный темно-синий фон боли в картине пересекается розовым лучом надежды... Разве, чтобы понять, оценить, нужен нам был такой удар? "Они умеют почитать только мертвых", — когда-то горько отметил Николай Константинович.

Вспомним, уже в 1938 г., с начала военных действий в Европе, Рерихи ищут временное место для архива — картин, книг, манускриптов в Латвийском Обществе Рериха в Риге (где и было найдено место). Когда не удается получить визы из Москвы, Рерихи пытаются достать их через советское представительство в Латвии.

Николай Рерих уходит из жизни в сборах на Родину. ("Я не уехал, я путешествую", — заметил он когда-то на Алтае соотечественникам). И в Калимпонге Елена Ивановна и Юрий Николаевич Рерихи живут надеждой вернуться.

Лишь осенью 1956 г. мы узнали от друзей Николая Константиновича в Москве, что Юрий Николаевич во время визита Хрущева в Индию получил советское подданство и разрешение вернуться на Родину, прислал уже свои новейшие работы в Институт Востоковедения.

Рихард Яковлевич считает это величайшим событием, он записал в дневнике: "Юрий объединяет в себе два континента. Этот воинственный мудрый дух, может быть, будет заместителем Н.Рериха. Сердце с нетерпением стремится прочесть письмена ближайшего будущего".

Но месяцы проходят, а вестей новых нет.

В августе 1957 г. отец посылает меня вместе с сестрой Илзе, которая со студентами из Художественной Академии поехала на Молодежный фестиваль в Москву, узнать что-нибудь о приезде Юрия Николаевича. Он дал мне несколько адресов, в том числе искусствоведов М.Бабенчикова и М.Алпатова. Брат последнего, биолог, восхищался Рерихом и одним из первых пытался объяснить излучения человека под влиянием икон и на примерах жизни. От коллекционера рериховских картин врача С.Мухина я узнала, что Юрий Николаевич уже в Москве и просит спешно связаться с моим отцом.

Так 26 августа состоялась наша первая встреча с Юрием Николаевичем. На нас глядят глаза Елены Ивановны. Черты Матери и Отца. И общая цель, и одна дорога жизни. С юности изучив восточные языки и военное дело, он стал первым помощником родителей в беспримерной Центрально-Азиатской экспедиции.

И в Москве он — по желанию родителей. "Если меня уже не будет, поедешь в Россию?" — "Поеду", — ответил Сын Матери. Он привез огромную библиотеку, вещи родительские, свои. Среди них зеленая настольная лампа матери, много повидавший ледоруб, статуя Будды с Цейлона, танки тибетские, статуэтки, ценнейшие иконы. Более 400 картин Николая Рериха, долго лежавшие в Одесском порту. Манускрипты отца, самого Юрия Николаевича. Рукопись трехтомного автобиографического сборника Николая Константиновича из 999 очерков. (Лишь война помешала первой части его выйти в Риге). Неоценимый манускрипт Юрия Рериха "Средняя Азия". Трудно было все разместить в четырех крохотных комнатах квартиры на Ленинском проспекте, 62/1.

Первой задачей было понять и войти в советскую действительность. Он ведь приехал из другого мира. И подчеркивал, что всегда говорит и будет говорить то, что может говорить при всех.

Поразило его умение мыслить. Мысль, напряженная, как натянутая тетива лука в руках его любимого героя Гесэр-хана. "Любую вещь надо осмыслить со всех сторон, — говорил он, — даже если кажется, что может быть только так. Первое — дисциплина мыслей и чувств. Осмысленным должен быть каждый наш поступок, даже каждое движение руки. Вечером обдумывать пройденное и составить план на завтра. Хоть что-то изменить к лучшему в себе каждый день".

Конечно, во всем сказывалось и его прекрасное воспитание и врожденный аристократизм, аристократия духа.

Его тронули слова Рихарда Яковлевича о потерпевших в репрессиях членах Общества Рериха в Латвии, четверо из них погибли. Отец говорил: "Радостно сознавать, что все 30 рериховцев, из которых большинство вернулись домой, не жалеют о времени решающих испытаний и чувствуют в сердце оптимизм. Когда я смотрю в эти близкие лица, я радуюсь за каждого, за их преданность. В нашем сумеречном времени великого перехода Преданность — это единственный истинный свет, который освещает все пути и принесет для человечества Зарю Будущего".

У нас было много вопросов о жизни в Кулу, об Отце и Матери.

Людмила и Рая воспроизвели из фотографий комнаты в Наггаре, вспоминали, часто сквозь слезы.

Николай Константинович передал Юрию Николаевичу свой дневник. Велел проставить на некоторых картинах, которые ему особенно близки, свое имя. Перед смертью Николая Константиновича по радио прозвучала песня "Сохрани земля могилу святую".

Отец мой отметил французское изречение: "Король умер, да здравствует король!". Юрий Николаевич тихо, с достоинством принял это, зная нелегкую ношу. Но он — король, у него свое внутреннее недоступное королевство, где он весь и в разговоре с нами. Лишь глаза невольно дарят нам свет этой Страны.

Юрий Николаевич заметил, что в горах особые условия, можно меньше спать, есть. Елена Ивановна вставала до восхода солнца, в 3-5 часов. Беседовала с Учителем, записывала; чем могла — делилась и давала переписать. Когда не было секретаря Владимира Шибаева, было трудно. Иногда писал Юрий Николаевич, иногда Рая.

Отец мой спрашивал: "Много ли еще Дано?". Ответ был: "Опубликовано будет, когда будет время. И "Надземное", вторую часть "Братства", пока не издавать. И так дано слишком много. Щедрое сердце Матери Агни Йоги иногда давало больше, чем мы можем понять".

"Источник в вас, — говорил Юрий Николаевич, — в вас постоянно покоится источник своей собственной энергии. Не нужно при этом прибегать к каким-то заклинаниям, следует лишь помнить о даре, имеющемся у каждого человека". Отец рассказывал, что пишет книгу о психической энергии, и сетовал, как же писать о ней, не упоминая Высший источник — Иерархию. Юрий Николаевич считал, что дополнить всегда можно позднее. Главное — современность и научность. Говорил, что видел книгу, которую искал отец, — Брандштетера "О психической энергии" — в фундаментальной библиотеке Академии Наук. Просил обратить внимание на космичность психической энергии.

Юрий Николаевич передал желание Матери, чтобы Рихард Яковлевич написал книгу о космическом аспекте работ Николая Константиновича Рериха. (Отец оставил манускрипт "Космические струны в творчестве Н.Рериха").

Отец спрашивал, как понять "умную молитву" или "умное делание". "Это та же самая пранаяма, — пояснял Юрий Николаевич. — "Господи Иисусе Христе, помилуй мя" — ритмический способ дыхания. Вдох, задержка, выдыхание. Эту молитву надо поместить в сердце. Ритм молитвы в сердце никогда больше не должен умолкнуть, должен стать частью нормального, повседневного. Надо оставлять время на молчание, чтобы сердца могло касаться Высшее".

Юрий Николаевич приблизил к нам Восток: "На Западе люди умеют умно говорить, даже умно думать, но живут обычную земную жизнь. На Востоке, если что-то говорят, сразу же применяют в обыденную жизнь, чтобы было согласие. Потому Запад не продвигается вперед, не преуспевает. У западных философов очень красивые мысли, но сами философы не знают простую жизнь. Многие люди думают, что и Живую Этику можно читать и не применять. Вместо религий со временем придет наука. Надо исходить из обстоятельств сегодняшнего дня, возможностей. Говорить языком, сейчас понятным. Хоть немного дать в жизнь. Единственная сила может сейчас приблизить человечество к духовности — наука". "Теперь придется вспомнить физику", — говорил он нам с отцом. Отметил книгу С.Т.Мелю-хина "Проблема конечного и бесконечного" (М., 1958). Рассказывал, что посещает вечера физиков, где говорилось о тогда еще запрещенных темах: пятнах на Солнце, влиянии космических лучей на человека и растения. Иногда во внутреннем кармане пиджака у собеседников Юрия Николаевича находилась любимая книга Агни Йоги.

Эти книги распространялись тайком, из рук в руки. Их читали и Иван Ефремов, и Константин Паустовский, и Леонид Леонов;

знал Учение, оказывается, и Максимилиан Волошин, который в 1926 г. встретился с Рерихами в Москве.

Юрий Николаевич советовал делиться прочитанным. Беседы — лучше всего вдвоем. "Мы не ценим объясняющие лекции, но работу над формированием себя". Делать выписки, создавать для себя определенные требования, нормы, чтобы знать, как действовать. Оставить в покое тех, кому трудно, кому надоедает, и работать с теми, кто готов и рад бороться с трудностями.

Охотно отвечая на бесчисленные вопросы отца по Живой Этике, Юрий Николаевич в обычном разговоре не блистал цитатами. Не зря некоторые люди, гостившие в Наггаре, считали, что Юрий Николаевич непричастен к Учению, он, самолично получающий Указания Учителя. Мысли он передавал ненавязчиво, незаметно в разговоре, примерами из жизни. Когда я тайком с удивлением и восхищением наблюдала это, он потом, наедине, тихо заметил:

"Мы, восточные, не говорим о сокровенном, дорогом нам".

Человеком удивительной правдивости был Юрий Николаевич — не терпел ни малейшей лжи.

Он старался не встречаться с людьми, имеющими астральные видения, с астральными "гуру". Даже с их друзьями. Знал, насколько опасен и заразителен низший астральный мир. Высший мир не будет подвергать людей опасности в ядовитой атмосфере современного города, он будет говорить только самым верным и безопасным образом — через сердце.

"Приближаясь к Свету, тени сгущаются, — говорил Юрий Николаевич. — Западник будет сожалеть об ошибках, мучиться в угрызениях совести. Восточник осмыслит, отбросит и пойдет дальше".

Трудно было ему здесь, но он успокаивал нас: "Не трудно ли вам? Крепитесь, крепитесь, крепитесь!".

24 февраля 1958 г. отец пишет в дневнике: "Из-за него Москва, столь страшная, трудная (здесь его пытали в застенках Лубянки — Г. Р.) стала для меня вторым центром сознания".

Да, трудностей было много. Сколько энергии и находчивости потребовала уже первая выставка вновь привезенных картин Николая Рериха, столько раз разрешенная — и отказанная! В конце концов разрешили, но лишь в малом зале на Кузнецком мосту. Но сжатость помещения дала экспозиции особую силу напряженности света и красок. Выставка стала подлинным праздником.

Рихард Рудзитис записал в дневнике: "Русский народ возродится через искусство, прежде всего, через образы искусства Н.Рериха. Народ будет поражен, увлечен великим, небывалым духовным миром, той идейной культурой форм, которую он еще не знает. Живая Этика широким массам народа может говорить именно через искусство и культуру. Истинно, миссия Николая Константиновича и Елены Ивановны еще в будущем, именно после их ухода с земного плана. Путь испытания крепости нашего духа только теперь начнется. Мы теперь во всем предоставлены самоинициативе, находчивости и решениям духа".

Испытания для Юрия Николаевича начались с первых дней пребывания в Москве. Желание Николая Константиновича Рериха было передать значительную часть картин Алтаю. Но отбор картин прошел без ведома Юрия Николаевича. Он вздохнул с облегчением, когда увидел список 60 полотен, отобранных для Новосибирской картинной галереи.

Его волновала судьба картин. Они были преподнесены с одним условием — чтобы находились в постоянной экспозиции. Николай Константинович считал, что картины должны воздействовать во благо людей. И в Индии все они находились в экспозиции, включая помещения библиотек, больниц. Известна исцеляющая, обновляющая сила картин Николая Рериха.

Начало показалось обнадеживающим. Предлагались места отдельного мемориального музея во дворцах Подмосковья, в Архангельском, шла речь даже о постройке нового здания. Наконец, остановились на доме бывшего Общества поощрения художеств в Ленинграде, где когда-то жил и работал Рерих. До переселения из этого помещения Художественного фонда и окончания ремонтных дел было решено временно передать картины на хранение Русскому музею. Наверное, уже после разговора с директором музея Юрий Николаевич почувствовал неладное и спешно изменил списки картин. Любимое изречение директора было: искусство в музеях — это ледяная гора в море, лишь верхушка над водой, т.е. на экспозиции. Так и было. Почти все годы из огромной коллекции картин Н.Рериха (вместе с уже имевшимися 424 картинами) выставлялись лишь несколько. Остальная часть находилась "в строгом режиме", в запасниках, и все еще ждет своей "реабилитации".

Квартира Юрия Николаевича постоянно посещалась людьми, и он считал возможным пока, до оформления Мемориального музея Н.Рериха, часть самых дорогих ему картин вывесить у себя, насколько позволяла свободная часть стен. Так, в квартире остались:

"Гесэр-хан", "Св.Сергий-Строитель", "Тень Учителя", "Держательница Мира", портрет Елены Ивановны Рерих кисти Святослава Николаевича, гималайские пейзажи. (Часть можно узнать и по каталогам — картины выставлялись после ухода Юрия Николаевича). И все они были завещаны Н.К.Рерихом Родине. Юрий Николаевич, как и его родители, вообще ничего не считал своей собственностью. Его миссия была передать наследие Родине.

Все еще ждет своего издания трехтомник "Моя жизнь". До сих пор изданные сборники Н.Рериха далеко не охватывают его литературного наследия. Притом даже самый солидный сборник "Из литературного наследия" (М„ 1974), где напечатана часть очерков из "Моей жизни", претерпел столько сокращений, искажений! "Моя жизнь" — это целый сборник, составленный самим автором.

А с каким трудом начал Юрий Николаевич издание буддийских источников, продолжая серию "Библиотека Буддика"! Никому не нужным остался и труд его "Средняя Азия", значение которого он сам весьма ценил. Полностью не издан дневник экспедиции "По тропам Центральной Азии".

Весной 1960 г. Юрий Николаевич мечтал об отдыхе в степях родной Монголии. Предполагал переехать работать в Бурятию, в Улан-Удэ. Не успел, ушел в другой мир, устрашающе внезапно. А может быть, он и знал, и чувствовал. За неделю до ухода, во время трапезы с ближайшими друзьями он усадил моего отца на свое место и просил всех работать вместе, поддерживая друг друга. Он ушел более одиноким, чем когда-либо.

Первая встреча произошла в гостинице "Большая Московская", где останавливалась семья Рерихов. Запомнился его юный облик — темные глаза и русая бородка. Заметно было его сходство с отцом (с годами оно еще увеличилось). Мы обменялись несколькими фразами, но встреча была короткой.

Его внешность очень хорошо передает снимок, сделанный весной 1920 года в Урумчи, где он стоит вместе с отцом и консулом СССР А.Е.Быстровым.

Прошло тридцать лет со времени той московской встречи. Я почти ничего не знал о семье Николая Константиновича. Никаких связей с Индией не было, и приезд Юрия Николаевича в СССР в августе 1957 г. оказался для меня полной неожиданностью.

И все же через десять дней после его приезда наша встреча состоялась. Мы с женой пришли в летний театр "Эрмитаж" посмотреть вечер цейлонского танца. Зал был полупустой; мы сидели в боковой ложе и с большим интересом наблюдали причудливые телодвижения танцоров, исполненные тонкого ритма. По окончании представления захотелось поближе взглянуть на танцоров, и мы подошли к крайней ложе у сцены.

Я невольно взглянул на сидящих в первом ряду: необычайно похожий на Николая Константиновича человек с седеющей бородкой обернулся на мой напряженный взгляд и внимательно посмотрел на меня. Это был Юрий Николаевич. Я почувствовал, что он узнал меня.

Мы встретились на одной из дорожек сада. Он познакомил меня с сестрами Бощановыми, приехавшими вместе с ним.

"Я работаю в Институте Востоковедения Академии Наук, — сказал он. — Мы остановились в гостинице "Ленинградская". Приходите к нам. А скоро мы должны получить квартиру на Ленинском проспекте". Юрий Николаевич дал мне адрес гостиницы и своей будущей квартиры. Он задал еще несколько вопросов о моей жизни и моих друзьях-художниках, с которыми был знаком.

Беседа была краткой, но бесконечно взволновала меня.

В то время я работал в Институте Металлургии Академии Наук СССР на Ленинском проспекте, довольно близко от дома, где поселился вскоре Юрий Николаевич.

Новый большой дом на углу Ленинского и Университетского проспектов, внутренний сад, через который проходишь, чтобы дойти до заветного подъезда... Все это было увидено в день новой встречи и запомнилось на всю жизнь.

На мой звонок открыла Людмила Михайловна — старшая из сестер Богдановых. Юрий Николаевич вышел из своего кабинета. В дружеском объятии сразу же исчезло то огромное расстояние в пространстве и времени, что разделяло нас...

Необычайно дорог был его облик, так напоминавший отца: тот же овал лица, те же твердые, довольно широкие скулы; но глазами, карими, с зеленоватым отливом, он больше напоминал мать.

Во всем облике Юрия Николаевича светились доброта, ясность, великая простота и мудрость. И еще запечатлелось сразу удивительное чувство русской сердечности и гостеприимства.

В эти дни он был полон глубокой радости, связанной с возвращением на Родину. Осматривал Кремль, побывал в Загорске. Со свойственной ему остротой наблюдения и умением уловить смешные стороны жизни Юрий Николаевич, например, рассказывал, как в Лавре на вопрос, где можно купить монастырские сувениры, получил ответ: "У отца-киоскера". Это сочетание исконно монашеского и современного рассмешило его.

Юрий Николаевич не любил говорить о себе. Но я постепенно узнавал из его рассказов, отчасти из беглых упоминаний Людмилы и Раи (Богдановых), а главное, из жизни самого Юрия Николаевича, сохранившего и в Москве тот же уклад, о жизни семьи в Кулу.

Они вставали рано, а к восьми сходились к столу. Юрий Николаевич каждое утро ездил верхом. Еще с молодых лет он любил верховую езду, а в экспедиции по Центральной Азии получил особую привязанность к лошадям, ибо долгие месяцы приходилось проводить в седле. В Москве, увы, этой радости он был лишен и скучал по верховой езде.

После завтрака каждый шел на свое рабочее место — Николай Константинович в мастерскую, Елена Ивановна — в рабочий кабинет, а Юрий Николаевич в Институт "Урусвати" или в свой кабинет.

Так начинался день. После обеда и короткого отдыха работа возобновлялась и продолжалась до ужина. И только после этого семья собиралась в гостиной и обычно слушала музыку.

Жизнь каждого была строго подчинена дисциплине; она проистекала из любви к труду, из сознания благодетельного значения жизненного и рабочего ритма. С трудом верится, что один человек мог создать столько произведений, написать столько книг, вести такую обширную переписку, как Николай Константинович Рерих. По словам Юрия Николаевича, он работал как будто не спеша, даже медленно, а успевал сделать так много благодаря строгому ритму работы; он способен был соединить одновременно несколько работ и выполнял их так безошибочно, что обычно почти ничего не исправлял. Диктуя свои Листы Дневника, он укладывал текст каждой темы примерно в страницу, проявляя высокое литературное мастерство. Мне довелось просмотреть вместе с Юрием Николаевичем (отбирая для публикации) 650 страниц Дневника, и лишь изредка попадались небольшие поправки, сделанные рукой автора.

Спокойствие, тишина и углубленность уединенной жизни семьи в Гималаях, постоянная творческая работа, изучение духовной жизни, философии и религий Индии — все это отразилось в рассказах Юрия Николаевича. И в его жизни, в тиши его кабинета, с трех сторон обрамленного полками с книгами — древними и современными — как бы присутствовал "аромат" восточной мудрости, исходивший от глубокой сосредоточенности ученого, погруженного в постоянную творческую работу.

При первой же встрече он заговорил со мной о главной задаче, которая перед ним стояла: вернуть Родине творчество Николая Константиновича, популяризировать его искусство.

Все его усилия в дальнейшем были планомерно и неуклонно направлены к этой цели. Эпопея с организацией первой выставки картин Николая Константиновича проходила на моих глазах и с моим участием. При этом особенно ярко проявились все ценные качества Юрия Николаевича: терпение и настойчивость, мягкость и деликатность в общении с людьми и непреклонность в устремлении, умение заинтересовать и увлечь людей, необычайная широта и правильность оценки перспективы.

Юрий Николаевич обратился к министру культуры Михайлову с просьбой об организации выставки картин Н.К.Рериха вскоре после своего приезда. Михайлов предложил устроить ее в залах Академии художеств, однако академики тормозили это решение, и оно не было реализовано.

После вторичного обращения к министру был предложен маленький, плохо освещенный зал на ул. Горького, 25, который явно не подходил для задуманной экспозиции. На третий раз был одобрен зал на Кузнецком мосту, 20, тоже очень небольшой, но все же более подходящий.

Вместе с Юрием Николаевичем мы отправились в Третьяковскую галерею, где хранились привезенные Юрием Николаевичем, а также ранее приобретенные, заведением картины, чтобы отобрать их на первую выставку. В качестве консультантов при отборе присутствовали художник П.Н.Крылов и сотрудник Третьяковской галереи Е.В.Журавлева.

Так как предоставленный выставочный зал был сравнительно невелик, пришлось ограничить количество намеченных полотен. Было отобрано 33 крупных картины, в том числе: "Ждущая", "Гималаи", "Ладак", "Нанда-Деви", "Лхаса", "Сантана", "Огни на Ганге", "Горное озеро", "Бэда-проповедник", Тесэр-хан", "Помни". Из произведений на русскую тематику выбрали картины "Борис и Глеб", "Поход Игоря", "Настасья Микулична" и, кроме того, более ранние произведения, находящиеся в Третьяковской галерее и Русском музее — "Гонец", "Город строят", "Заморские гости", "Святой остров" и др. Всего на выставке было представлено 36 картин и 95 этюдов.

Были трудности с составлением каталога и вступительной статьи. Ее предложили написать М.В.Алпатову, но он отказался. По просьбе Юрия Николаевича я составил черновой текст статьи на пяти страницах. С этим текстом Юрий Николаевич поехал к Константину Федоровичу Юону, давнему другу Николая Константиновича. Он тяжело болел воспалением легких, но все же охотно выполнил просьбу Юрия Николаевича и быстро написал статью, закончившуюся словами: "Архаика, наука и искусство были составными элементами его произведений. Народные легенды и предания, связь мифологии с геологией, с сейсмическими и космическими силами природы глубоко волновали его художественное воображение... Эмоциональное искусство Рериха почти непередаваемо словами — оно для глаз и для души".

Три дня вместе с заведующим выставочным залом и с искусствоведом из Риги трудились мы над развеской. Обилие картин и теснота помещения увеличивали трудность работы. И все же выставка удалась.

После знакомых картин: "Поморяне. Утро", "Небесный бой", "Пантелей-целитель" и др. при входе в большой зал открывалась величественная панорама Гималаев в картине "Помни". Как неожидан был этот переход! Как потрясал он всех, приходящих на выставку! Открывался новый, неведомый мир величайшей горной страны, мир легенд и чаяний Востока, мир, овеянный глубокой мудростью и красотой.

Выставка сразу же привлекла внимание зрителей. Постоянно длинная очередь стояла на улице.

Юрий Николаевич очень часто бывал в залах на Кузнецком мосту. Это была первая радость, первое торжество возвращения творчества Николая Константиновича Родине!

Всегда плотной толпой его окружали зрители, задавая бесчисленные вопросы. Тогда же с ним познакомился В.С.Соколовский, ставший исследователем творчества Н.К.Рериха и составивший первый каталог его произведений.

В газетах эта выставка была еще слабо освещена: "Вечерняя Москва", например, просто перепечатала вступительный текст каталога.

Вскоре была организована вторая, более обширная выставка картин Н.К.Рериха в Третьяковской галерее. Она также пользовалась неизменным успехом, как и все последующие его выставки.

Встал вопрос о дальнейшей судьбе картин Николая Константиновича, привезенных на Родину. Юрий Николаевич передал большую часть их в дар государству, оставив у себя около ста этюдов и следующие картины: "Гесэр-хан", "Бум-Эрдени", "Тень Учителя", "Сергий-Строитель", "Будда в подводном царстве", цикл "Монголия" и другие.

По завещанию Николая Константиновича большая часть картин должна была быть передана в музеи Сибири и Алтая. Кроме того, Юрий Николаевич вел переговоры с директором Русского музея В.А.Пушкаревым, который обещал выделить отдельный зал для постоянной экспозиции картин Н.К.Рериха.

Интерес к творчеству Н.К.Рериха возрастал, и, естественно, к Юрию Николаевичу стали обращаться с просьбой прочесть лекции о живописи его отца. Впервые он был приглашен профессором А.А.Федоровым-Давыдовым на кафедру искусствоведения МГУ. Я поехал вместе с ним.

Первоначально предполагалось, что лекция будет прочитана для сотрудников кафедры; но стали приходить студенты, узнавшие о приезде Юрия Николаевича, и пришлось подыскать обширную аудиторию, где собралось человек сто пятьдесят. Они слушали лекцию, буквально затаив дыхание.

Мне не однажды довелось присутствовать на лекциях Юрия Николаевича. Трудно воспроизвести их содержание, они ни разу не были записаны. Но одно общее всегда им было присуще: Юрий Николаевич никогда не подчеркивал своей близости с отцом и даже не употреблял этого слова. Это было проявлением его великой скромности.

Сопровождавший отца в экспедициях, наблюдавший природу Гималаев и Тибета в самых разнообразных условиях, Юрий Николаевич отмечал именно реализм и правдивость искусства Рериха, его высокое умение отобразить несравненное величие Гималаев.

Позже, когда я показывал Юрию Николаевичу некоторые из своих работ, его любимым выражением было: "Здесь есть правда".

Очень яркое впечатление оставило его выступление в Московской организации туризма. Юрий Николаевич с большим увлечением рассказывал о Трансгималайской экспедиции, о преодолении трудностей. Рассказ сопровождался показом слайдов картин Н.К.Рериха. Небольшой зал был переполнен, люди расположились на подоконниках, стояли в дверях, но в этой тесноте царила атмосфера радостного оживления, чувство соприкосновения с чем-то дорогим, сказочным и заветным.

Помню выступление Юрия Николаевича в Московском Доме ученых. Оно проходило в небольшом Белом зале и очень большому числу ученых не удалось войти. По окончании лекции Юрия Николаевича просили тут же прочесть ее повторно. Он самоотверженно это сделал, несмотря на духоту и утомление.

Юрий Николаевич выступал и в Доме литераторов, познакомился со многими писателями, в том числе с Леонидом Леоновым, Федором Панферовым и другими.

По предложению Панферова Юрий Николаевич решил напечатать в журнале "Октябрь" первую публикацию Листов Дневника Н.К.Рериха. (Он привез из Индии два машинописных экземпляра этого объемистого материала).

Еще мало знакомый с требованиями советских журналов, Юрий Николаевич пригласил меня помочь ему в отборе. Мы наметили около 120 "листов", и часть из них была опубликована в десятом номере "Октября" за 1959 год, со вступительной статьей доктора искусствоведения Н.Соколовой.

В этот же период при участии Юрия Николаевича искусствовед В.П.Князева, сотрудник Русского музея, начала готовить первую монографию о Н.К.Рерихе, вышедшую в 1963 году.

...Каждую среду после работы я приходил к Юрию Николаевичу. Вся атмосфера его квартиры несла печать высокой духовной культуры семьи.

Книжные полки были первой его заботой. Они были уставлены редкими манускриптами на санскрите, пали, тибетском и других языках, изданиями по проблемам востоковедения и др.

Кабинет украшали бронзовая скульптура Кришны с флейтой в руках и тибетские танки. Квартира во всех мелочах напоминала о родителях: картины и этюды Николая Константиновича, портреты Елены Ивановны и родных, семейные реликвии.

Юрию Николаевичу хотелось иметь мебель, когда-то находившуюся в их квартире на Мойке, в Петербурге. Часть этой мебели хранилась у двоюродного брата Елены Ивановны — Степана Степановича Митусова, а после его смерти в 1941 году — у его дочерей Людмилы и Татьяны. Они передали Юрию Николаевичу старинное кресло Николая Константиновича и стулья из его кабинета.

В этом кресле ученый обычно работал за своим огромным столом. Он сидел за ним, всегда заваленным книгами, во время наших еженедельных бесед. Как досадно, что ни одна из них не была записана! Они затрагивали широкий круг тем. Юрий Николаевич рассказывал о жизни в Кулу, об эпизодах экспедиций, о разнообразных встречах.

Вспоминая события семейной жизни, Юрий Николаевич любил отметить юмористические их черты. Например, когда Николай Константинович получил приглашение в Лондон от Королевской Оперы для оформления "Князя Игоря", то Святослав Николаевич был оформлен как помощник декоратора, а Юрий Николаевич как... акробат-наездник. Ему действительно пришлось выполнять роль наездника во время действия оперы. Как-то норовистая лошадь вдруг неожиданно понесла, и он проскакал через сцену в своем обычном (а не оперном) костюме и несколько раньше времени. Публика приняла это как должное. Вспоминал он и смешные эпизоды из жизни в Кулу. Велико было гостеприимство Рерихов, но им часто злоупотребляли. И тогда на долю Юрия Николаевича выпадала неблагодарная задача — выпроваживать непрошеных гостей.

Однажды заехала к ним малознакомая русская дама-эмигрантка, и живет неделю-другую, не думая уезжать. В одно прекрасное утро, после завтрака, рассказывал Юрий Николаевич, я обратился к ней и сказал: "Госпожа, лошади поданы" и галантно проводил ее и посадил в экипаж.

В другой раз бродячий "садху" зашел в их дом, уселся в столовой в позе лотоса и решил, что это место для него очень удобно. Никакие уговоры на него не действовали. Тогда по приказу Юрия Николаевича слуги посадили "святого" с полным почтением на носилки и вынесли за пределы имения.

Рассказы о жизни в Индии, о путешествиях по Центральной Азии чередовались с рассказами о Западе. Юрий Николаевич имел возможность широко сопоставлять Запад и Восток, а также Советский Союз с Западом, связывая перспективы жизни нашей планеты с победами Новой Страны.

Как-то я попросил Юрия Николаевича рассказать о последних днях Николая Константиновича.

"Отец был очень слаб, мы по очереди дежурили около его постели. Это было время, когда происходили кровопролитные столкновения между индуистами и мусульманами, спровоцированные англичанами. Иногда в долине слышались выстрелы. Как-то ночью, когда я дежурил, он заметил около меня ружье и спросил, что происходит. Чтобы его не беспокоить, я сказал — в сад приходят медведи, нужно быть готовым их отогнать. Окрестные жители очень уважали отца, и в эти беспокойные дни не было ни одного случая вторжения к нам... Он тихо перешел в иной мир во время сна. Елена Ивановна не хотела больше жить в Кулу, и мы переехали в Ка-лимпонг (Сикким), где она провела последние годы жизни. Ее уход так тяжело поразил меня, что долгое время я не мог оправиться".

Юрию Николаевичу как старшему сыну полагалось зажечь погребальный костер, на котором по восточному обычаю были преданы огню тела отца и матери. Чувствовалось, что даже спустя годы ему были тяжки эти воспоминания, образы любимых отца и матери неизменно жили в его сердце.

Рассказывал Юрий Николаевич, в частности, об Адьяре, где он неоднократно бывал и общался с членами теософского общества. Отмечал, что там соблюдали строгий внешний этикет, особые одежды и знаки, указывавшие на достигнутую степень посвящения, но все это имело чисто внешний характер. Если на первых порах своего развития общество было прогрессивно — поддерживало освободительное движение в Индии, боролось за равенство в правах индийцев и англичан, то впоследствии, с усилением западного влияния, оно как бы окаменело в своих внешних формах и медленно умирало. Такое же впечатление о теософском обществе в более поздний период вынесла и Л.В.Шапошникова (если судить по ее книге "Годы и дни Мадраса").

...Однажды мы провели целый день под Москвой, в Барвихе и Раздорах. Сохранились снимки, сделанные мной и моей женой, Лидией Васильевной. Мы расположились на высоком месте, в сосновом лесу. Расстелили скатерть, и импровизированный "Обед на траве" прошел в веселой, шутливой беседе, в полной отрешенности от всяких дел и забот. Светлый и ясный облик Юрия Николаевича (в летнем костюме и галстуке, несмотря на жаркую погоду) воспроизводят снимки на фоне леса.

Потом мы долго прогуливались по бору. Тишина, уединение, чудесный шелест сосен — все располагало к тихой душевной беседе...

Позже Юрий Николаевич рассказывал о поездках с Андреем Николаевичем Зелинским в Переславль-Залесский, а также в Моз-женку, где у них была дача...

Высокая духовная культура семьи сказывалась и на отношении Юрия Николаевича к искусству. Мне довелось побывать вместе с ним в Художественном театре на постановке "Анны Карениной". Юрий Николаевич отметил определенное непонимание в художественной трактовке стиля той эпохи; чувствовалось, что театр утратил представление о той действительности, которая "звучала" в произведениях Льва Толстого. Конечно, этого не могло бы случиться при жизни Станиславского и Немировича-Данченко.

Были мы однажды с Юрием Николаевичем и сестрами Богдановыми на концерте в Большом зале Консерватории. Исполняли Третью симфонию и "Поэму экстаза" Скрябина. Не помню, кто именно дирижировал, но исполнение нам не особенно понравилось. После этого не раз были беседы о музыке. Юрию Николаевичу приходилось слушать выступления крупнейших музыкантов эпохи:

Зиллотти, Кусевицкого, Рахманинова, Вейнгартнера, Клемперера, Караяна и многих других. Его требования к исполнителям были достаточно высоки.

Неоднократно приходилось беседовать с Юрием Николаевичем о живописи. Он был тонким, эрудированным знатоком искусства Востока. Из русских художников — высоко'ценя творчество Николая Константиновича — он любил Врубеля, Нестерова, Петрова-Водкина, Сарьяна, Юона и других художников. Произведения экспрессионистов, абстракционистов и иные формы современного западного искусства были ему чужды.

Я регулярно показывал свои новые работы Юрию Николаевичу. Ему нравились этюды из циклов "Новгород", "Валдай" и "Север". "Здесь есть правда", — повторял он. Я замечал, что в моем творчестве ему нравилось более то, что стилистически и образно было ближе творчеству Николая Константиновича.

Юрий Николаевич не раз вспоминал ни с чем не сравнимое величие закатов и восходов среди безмолвия пустынных нагорий Монголии и Тибета. Как хотелось ему подчас вновь пройти маршрутами дальних экспедиций!

Уехав из Индии, он фактически лишился возможности жить на свежем воздухе и черпать силы в общении с природой. За три года он ни разу не воспользовался отпуском, очень редко выезжал за город; дача давно была ему обещана, но так и не была подобрана. Весной 1960 года мы ездили с ним на станцию "Здравница" по Белорусской железной дороге, где строили небольшой поселок для научных работников. Но местность ему не понравилась, бетонные коробки дач тоже были мало привлекательны.

В эту пору светлую радость внесла поездка в Улан-Удэ на научную конференцию. Там Юрий Николаевич впервые за два года поездил верхом и вернулся посвежевшим, набравшимся новых сил и полным впечатлений от общения с учеными Бурят-Монголии.

В начале весны были получены сведения о приезде с выставкой по приглашению Министерства Культуры СССР Святослава Николаевича Рериха. Чувствовалось, что Юрий Николаевич с большим нетерпением ждал брата; ему хотелось поделиться с ним всеми впечатлениями, полученными на Родине за два с лишним года, узнать новости из Индии.

Не буду описывать подробностей открытия выставки картин Святослава Николаевича. Отмечу лишь, что Юрий Николаевич был несколько грустен'и отчужден, что как-то не вязалось с общей радостной атмосферой.

Через несколько дней мы собрались на квартире Юрия Николаевича. Были сестры Митусовы, Виктор Тихонович Черноволенко с женой и, конечно, Святослав Николаевич с Девикой Рани. Шла оживленная беседа, в основном — впечатления от открытия выставки. И опять у Юрия Николаевича был грустный, отстраненный вид. Казалось, что он получил какое-то важное печальное известие и не мог принять участия в общей радости.

Сохранились снимки всех сидящих за круглым столом, и они отразили эту печаль и задумчивость Юрия Николаевича.

Двадцатого мая Юрий Николаевич был в гостях у Святослава Николаевича в гостинице "Украина". Ужинали вместе, он вернулся домой довольно поздно.

На следующий день он почувствовал себя плохо. По словам сестер Богдановых, это было связано с желудком. В Индии он болел дезинтерией и был очень чувствителен в отношении пищи. Может быть, в гостинице он съел что-то неподходящее, так думали сестры.

В этот день — день его ухода — я забежал ненадолго, около четырнадцати часов. Людмила сказала, что Юрий Николаевич плохо себя чувствует; мне не хотелось его беспокоить и, пробыв недолго, я уехал домой. Вдруг в 18 часов телефонный звонок — Юрий Николаевич скончался. Это было так неожиданно, так невероятно, что трудно было поверить... Мы немедленно поехали туда.

Из позднейших рассказов сестер удалось восстановить картину происходившего в этот день. Когда Юрий Николаевич заболел, сестры вызвали гомеопата Мухина, который был домашним врачом. Но Мухин приехал не сразу, осмотрел больного, сказал, что нет оснований беспокоиться, оставил какие-то лекарства... и уехал на дачу. Состояние Юрия Николаевича ухудшилось. Сестры вызвали скорую помощь: врач предложил сделать укол (вероятно, для стимуляции деятельности сердца), но Юрий Николаевич отказался. Через некоторое время у него отнялся язык, он мог только писать. Сестры вторично вызвали скорую помощь и позвонили Святославу Николаевичу. Скорая приехала только около 17.30, но Юрий Николаевич уже скончался, пульса не было. Почти одновременно приехал Святослав Николаевич, его попытки реанимации были безрезультатны. Официальный диагноз после вскрытия — сердечная недостаточность. Так неожиданно оборвалась жизнь дорогого всем нам человека, и сознание никак не могло смириться с мыслью, что его уже нет с нами...

Торжественно и как-то особенно прочувствованно прошла гражданская панихида. Прекрасные речи, полные глубокого содержания, произнесли посол Индии Менон и посол Цейлона Малаласе-кера. Выступавшие сотрудники и аспиранты Института Востоковедения отмечали не только огромные научные заслуги Юрия Николаевича, но и его сердечность, отзывчивость, необычайную доброту. Общение с ним оставило глубокий след.

Мне было уже двадцать семь лет, когда летом 1959 года мы с дочерью Павла Федоровича Беликова — Леной поехали из Таллинна через Москву в Крым, впервые в жизни так далеко от дома. В Москве тогда у нас никаких знакомых не было, и ночевали мы у какой-то старушки, адрес которой дал швейцар одной из гостиниц ВДНХ. Павел Федорович дал нам с собой письмо и книгу, чтобы в Москве был повод зайти к Юрию Николаевичу. Позвонить Юрию Николаевичу •ни одна из нас долго не решалась. Я настояла, чтобы это сделала Лена. Она позвонила, забыв упомянуть обо мне.

И когда мы, опоздавшие на полчаса, позвонили в дверь, Юрий Николаевич с поклоном открыл ее сам, едва заметно взглянув на меня, пожал нам руки и стремительной походкой сразу же провел в свой кабинет. Статный, небольшого роста, он четкими движениями усадил нас у письменного стола и сел чуть поодаль.

В те дни в Третьяковской галерее в смежных с выставкой Андрея Рублева залах проходила вторая организованная Юрием Николаевичем выставка .картин Н.К.Рериха. Мы там уже побывали. Синева Гималаев проникала в рублевский зал через открытую дверь, завораживала и притягивала своей необычностью и чистотой. Входивший в зал оказывался внутри пространства, заполненного частичками синевы. Разговор зашел об этой выставке. Юрий Николаевич поинтересовался, что понравилось больше всего. Конечно, поразила картина "Бэда-проповедник". Не ожидала я увидеть живописный образ поэмы Якова Полонского, от которой в детстве получила потрясение. Но Юрию Николаевичу почему-то ответила, что больше всего понравилась картина "Ковер-самолет", что поражаюсь также чистоте красок на картинах Николая Константиновича. Юрий Николаевич выразил удовольствие от того, что Рерих и Рублев выставлены рядом, что они созвучны, что оба художника не смешивали краски. Чистота так роднит их!.. А вот здесь, в кабинете, над входной дверью картина "Гесэр-хан". Она пламенеет. "И какие необъятные просторы!" — говорит Юрий Николаевич. Отвечаю по-своему: "Какая даль!". И он сразу же подхватывает четко: "Даль! Да, даль!". Смущаюсь этому и вижу не глаза Юрия Николаевича, а глаза Спаса, необъятно открытые, приявшие в себя своим теплом все, что есть я. Сердце мгновенно наполнилось блаженством. В забвении всего окружающего и Юрия Николаевича я видела — переживала — только яркий Свет. Сколько длилось такое состояние, не знаю. Только вдруг голос внутри сказал: "Нельзя так долго сидеть и столько времени отнимать у такого занятого человека!". И я очнулась. Посмотрела на Лену. Она сидела, нагнув голову и не шевелясь. Когда я снова повернулась к Юрию Николаевичу, те же глаза Спаса смотрели на меня, но совершенно иначе — настолько строго, что сердце вздрогнуло от этой суровости. И все же я опять впала в забвение... И снова появилось беспокойство: "Нельзя так много отнимать драгоценного времени!". Я вскочила с места. Сразу же поднялись и Юрий Николаевич, и Лена. В прихожей обернулась у входной двери. Так же, как и при встрече, Юрий Николаевич тихо, с поклоном пожал нам руки.

Но как же понимать другие народы, дружить, если не знать их культуру?".

Юрий Николаевич прочитал письмо и рукопись Павла Федоровича. Поговорили о нем, и Юрий Николаевич сказал: "Передайте Павлу Федоровичу, чтобы непременно продолжал писать. Когда-нибудь все это пригодится". Павел Федорович прислал со мной также сувениры для Юрия Николаевича и Святослава Николаевича — по записной книжечке в кожаных переплетах с эстонским орнаментом. Тогда мне казалось это бессмысленным. Но когда позднее увидела книжечку в руках Святослава Николаевича, поняла, как и таким великим людям ценны знаки внимания. И пожалела, что сама не была находчивой.

Через день я снова у Юрия Николаевича. Пришла пораньше, чтобы получить пригласительный билет на выставку картин художника Святослава Рериха. Юрий Николаевич спросил, сколько билетов мне нужно. "Один". — "Почему один? Все хотят помногу". — "Я одна. Пригласить некого". — "Как некого? И знакомых нет?" — "Нет". "Совсем нет?" — "Совсем нет". Он продолжал настаивать:

"Неужели нет?". Тогда я подумала, что приглашу, может быть, девушку из Сталинграда, с которой мы разговариваем в гостинице. И попросила два билета. "А где же Вы остановились?" — "В гостинице "Алтай". — "Где это?" — "Рядом с гостиницами "Заря", "Восход", "Восток". — "Заря, Восход, Алтай! Да, да, Алтай — это Заря, Восход!".

Гости собирались и в столовой, и в кабинете. Юрий Николаевич представлял: "Кира Алексеевна из Таллинна...". Я всех видела впервые, кроме Гунты Рудзите. Когда сели за овальный стол, нас оказалось много. В крохотной столовой было тесно. Пили чай с пирожками. Я ни к чему не притрагивалась. 19рий Николаевич сидел напротив. Неожиданно взял в руки блюдо с пирожками и предложил мне. Вместо того, чтобы взять пирожок и поблагодарить такого чудесного душевного хозяина, от неловкости я схватила блюдо и поставила на стол. Есть ничего не могла.

Чувствовалось ласковое, приветливое отношение Юрия Николаевича ко всем. Среди гостей были Борис Алексеевич Смирнов-Ру-сецкий и Виктор Тихонович Черноволенко. Они стали приглашать к себе в гости... В прихожей Юрий Николаевич ухаживал за всеми, подавая верхнюю одежду, помогая. И расставаясь, просил Бориса Алексеевича непременно проводить меня до того автобуса, который идет прямо к гостинице.

И вот открытие персональной выставки художника Святослава Николаевича Рериха — самой первой в Советском Союзе — 11 мая 1960 года в 16.00 в Музее изобразительных искусств им.А.С.Пушкина. Среди множества официальных лиц — Святослав Николаевич и Девика Рани. Но я и моя спутница стоим очень далеко в тесной толпе и едва что-либо видно. Потом она пробралась вперед, а я осталась на месте. Тесно, как в трамвае в часы пик. Наконец, художник со свитой проходит сквозь толпу в противоположном направлении, где надлежит перерезать ленту у начала экспозиции. Люди ринулись вперед. Стою растерянная на месте и вдруг вижу, что передо мной — Юрий Николаевич: "Идемте, я проведу Вас в конец экспозиции, где еще никого не будет". Рядом с Юрием Николаевичем академик Павловский. Мы быстро проходим в последний и, как оказалось, самый большой зал выставки. Остаюсь одна среди пейзажей и людей южной Индии. Вижу красную раскаленную землю, муссонные облака, буйные порывы весеннего ветра. Чувствую пряный запах цветущих деревьев и головокружение. Я в знойной Индии!.. Толпа хлынула и в этот зал. Стало тесно и не видно картин. Святослав Николаевич переходит от картины к картине. Вокруг праздничный гул. И вдруг снова передо мной Юрий Николаевич! — "Ну, как?.. Вы уже познакомились с моим братом?" — "Что Вы! Я даже не предполагала, что это можно сделать!" — "Напрасно! Он был бы рад. Всегда рад каждой такой встрече". Я в смятении. "Хорошо, приходите тогда завтра, я познакомлю Вас дома!". Это было так же неожиданно, так же необъяснимо, как и появление Юрия Николаевича прямо передо мной в такой тесноте уже второй раз.

Какое счастье, я снова у Юрия Николаевича. Пришла с "Дхам-мападой", которую купила в магазине "Академкнига". Юрий Николаевич удивился, что книга в продаже. Попросила автограф.

И вот входят Святослав Николаевич и Девика Рани. Они очень приветливы, душевны, внимательны. Юрий Николаевич счастлив, он светится радостью, нежностью, но сдержан в общении. Все ведут себя -естественно и просто. Я чувствую себя среди близких людей. Голос Юрия Николаевича приятного чистого тембра, высоких и теплых вибраций звучит ровно. Отчетливая, изысканно безупречная дикция. Идеальная русская речь. Она лилась настолько естественно, плавно, что переход на другой язык в общении с Девикой Рани был незаметен. В этом человеке не было ничего, что не соответствовало бы его внутреннему содержанию. Стройность внешнего облика сочеталась с полной душевной гармонией. Это было воплощение совершенного человека. Это был живой идеал — идеал единения, умения любить и понимать любого. Общаясь с Юрием Николаевичем, я убедилась, что будущее человечества небезнадежно, если высокая нравственность среди людей реальна. Ради такой красоты можно жить и нужно стремиться к самосовершенствованию. У нас есть будущее, истинно, — Светлое Будущее! Общее Благо возможно.

Во время той встречи Юрий Николаевич пригласил меня опять в гости, уже вместе с Павлом Федоровичем, который должен был приехать на выставку!

На неделе ездила в Троице-Сергиеву Лавру и в Абрамцево. В Лавре у меня случился обморок. Когда пришла в назначенный день к Юрию Николаевичу, в разговоре с домашними обмолвилась о происшедшем. За столом говорили и о Лавре, где побывали все. Юрий Николаевич неожиданно спросил” а почему мне стало там плохо. И Святослав Николаевич тоже поинтересовался” объяснив, что у них была знакомая, у которой в церкви обморок случался всегда на одной и той же молитве. Мне стало стыдно, потому что дурно было от истощения — экономила деньги, чтобы хватило на весь отпуск. Павел Федорович был необычайно вдохновлен, много говорил и даже жестикулировал. Таким я его никогда не видела — ни прежде, ни потом.

Юрий Николаевич пригласил нас прийти всех снова 21 мая. Встречу назначили на семь вечера.

21 мая 1960 года я приехала к Юрию Николаевичу минут за пять до назначенного времени. Позвонила. Дверь открыла Людмила Михайловна и, не предлагая пройти, сказала, что Юрий Николаевич ушел, чем повергла меня в крайнее недоумение. Говорю, что Юрий Николаевич не мог уйти, потому что он пригласил нас с Павлом Федоровичем к семи часам вечера. Тогда она, наконец, сказала: "Юрий Николаевич умер". "Как? Этого не может быть!" "Да... умер в пять часов вечера. Скорая помощь уже констатировала это". Слышу голос Павла Федоровича. Что-то напевает, поднимаясь на четвертый этаж по лестнице... Мы так и стоим в дверях по обе стороны порога. Павел Федорович радостно здоровается и смолкает. Людмила Михайловна повторяет: "Юрия Николаевича нет больше с нами. Он умер". Молчим. Наконец, она предлагает войти и мы проходим прямо к Юрию Николаевичу в его крохотную спальню. Он всю жизнь предпочитал походную кровать. И видим его на раскладушке. Постояли в глубоком потрясении. Людмила Михайловна сказала, что днем у Юрия Николаевича было плохое самочувствие. Его подташнивало. Узнав об этом, они с сестрой подумали, что не пищевое ли это отравление, потому что в Индии у него когда-то было отравление подсолнечным маслом. Вызвали врача — знакомого гомеопата Мухина. Он побыл недолго и уехал. Лучше не стало. Вызвали скорую помощь, но было уже поздно...

Вскоре после нас приехали Святослав Николаевич и Девика Рани. Святослав Николаевич мгновенно прошел в спальню, потом Девика Рани. Затем она позвонила в Индийское посольство. Посол Кришна Менон приехал немедленно. Становилось ясно, что скоро Юрия Николаевича навсегда унесут из дома. Могут забыть про кольцо. Сказала об этом Павлу Федоровичу, и мы снова вошли в спальню. Павел Федорович снял кольцо и передал Святославу Николаевичу. С того момента Святослав Николаевич всегда носил это кольцо. В доме набралось множество разных людей. Девика Рани предложила мне остаться ночевать здесь с сестрами Богдановыми. На следующий день они предложили вообще перебраться сюда из гостиницы.

23 мая 1960 года в 15.30 в Институте Востоковедения состоялась гражданская панихида, откуда все поехали на автомашинах и автобусах в крематорий. В 17.30 мы навсегда прощались с Юрием Николаевичем под реквием Моцарта... Лицо Юрия Николаевича казалось живым и безмятежным. Я стояла впереди у самого барьера, отделяющего его от живых, и безутешно рыдала. Святослав Николаевич, в наглухо застегнутом под ворот черном костюме, был исполнен внутреннего величия.

Вернувшись, мы молча сидели в столовой и слушали пластинку с музыкой Вагнера к опере "Тристан и Изольда", которую поставил сам Святослав Николаевич, удалившись в кабинет.

Через несколько дней Ираида Михайловна и я ездили за урной с прахом Юрия Николаевича. Урна была поставлена в его спальне, и там Святослав Николаевич разделил прах на две части: половину оставил, половину взял с собой в Индию.

Святослав Николаевич начал переговоры в Министерстве Культуры СССР и Академии Наук СССР о судьбе научного и художественного наследия Рерихов, находящегося на квартире брата, сразу же после похорон Юрия Николаевича. Одно из совещаний с представителями этих учреждений проходило на квартире Юрия Николаевича. Я вела протокол, который передала Святославу Николаевичу. Он решил, что научная библиотека должна быть передана Институту Востоковедения для создания мемориального кабинета Юрия Николаевича. Картины и архив он тоже оставил в Москве.

Наблюдение за сохранностью библиотеки в Институте поручалось мне. Я должна была работать ответственным хранителем книг. Сначала Святослав Николаевич хотел поселить меня на квартире Юрия Николаевича вместе с оставшимися там сестрами Богдановыми, не имевшими опыта самостоятельной жизни. Но они уклонились от такого попечительства. (Приходили разные люди и влияли на них). И тогда Святослав Николаевич включил в свои условия передачи наследства предоставление мне отдельного жилья.

Так как совместное решение Министерства культуры СССР и АН СССР затягивалось и не могло состояться до отъезда Святослава Николаевича, он оставил им письменное изложение условий передачи наследства. Мы с аспиранткой Юрия Николаевича из Ленинграда М.И.Воробьевой-Десятовской приступили к составлению описи научной библиотеки и закончили ее до отъезда Святослава Николаевича в Индию — 13 июля 1960 г. Опись ему передали. В Институте Востоковедения мне предложили написать заявление о приеме на работу, автобиографию и заполнить анкету. Поехала в Таллинн за трудовой книжкой. Когда вернулась через неделю, книги уже упаковывались без меня, а в Институте сказали, что не надо было приезжать — надо было ждать вызова... Жила я теперь уже не на квартире Юрия Николаевича, время от времени ходила по чиновникам — то в Институт Востоковедения, то в Министерство Культуры СССР. Безрезультатно. М.И.Воробьева-Десятовская сообщила, что Святослав Николаевич интересовался ходом событий через нее, хотел знать, что же происходит, был настроен решительно и готов поднять вопрос обо мне снова. Но она же советовала мне не идти против явно неблагоприятных обстоятельств. Так в конце сентября я вернулась в Таллинн и только тогда смогла написать, наконец, обо всем Святославу Николаевичу. Он ответил, что крайне удивлен случившимся...

Одно большое сердце снова приняло чашу яда эгоизма человеческого. В этот день ушел из жизни Юрий Николаевич Рерих. А 22 мая эта скорбная весть дошла до нас.

Поставила играть арию прощания небесного Бога Вотана со своей дочерью. Одетая в воинские доспехи она проходит мистерию-заклинание огнем и нисходит с небес в долину к людям.

Отец с сестрой Гунтой вспоминают последнюю встречу. Почему-то, когда все собрались в этот последний раз, так много людей смогла вместить маленькая столовая в его московской квартире, и Юрий Николаевич ни за что не захотел сесть на почетное место. Слушали только что подаренную ему пластинку с записями героической вагнеровской оперы "Парсифаль", на оборотной стороне которой был записан "Траурный марш". Почему-то поставили и его. А в карих глазах Юрия Николаевича зажегся синий блеск печали... Почему-то наша сотрудница подарила ему альбом о Братском кладбище в Риге, на фотографиях которого — статуя Матери и у ее ног покоятся солдаты всех войн. Почему-то Юрий Николаевич помышлял о дальней поездке в ближайшем будущем, и мы думали, что в Бурятию... Почему-то Ираида Михайловна не понимала, когда он в который раз говорил ей, что свою миссию окончил.

"Когда появится Новая Звезда, тогда время ехать", — сказала перед своим уходом Юрию Николаевичу Елена Ивановна Рерих.

Картина Николая Константиновича "Звезда Героя" посвящена Юрию Николаевичу, человеку, готовому выйти на очередной подвиг. И появление кометы было ему знаком того, что наступил срок для нового подвига. Тогда, в 1957 году, перед приездом Юрия Николаевича на Родину, в Индии видели Новую Звезду. Об этом, в частности, в то время читал в латвийской газете "Циня" мой отец.

По словам Богдановых, Еленой Ивановной было сказано, что Юрий Николаевич едет в Россию на три года. Очевидно, он знал срок своего ухода.

Очень ярким остался в моей памяти образ Юрия Николаевича, хотя по своему образу жизни он ничем особенно не выделялся среди окружающих. "Агни Йог входит в жизнь незамеченным..." (Агни Йога, § 187). Правда, Юрий Николаевич соблюдал некоторую аскезу: всю жизнь был неженатым, не курил, не пил, питался довольно скромно — обыкновенной вегетарианской пищей, спал на простой раскладушке и т.д. Вспоминается случай по поводу курения, когда на выставке картин Николая Константиновича какой-то молодой человек поинтересовался, как они смогли работать в горах на большой высоте. На что Юрий Николаевич ответил, что для этого нужна некоторая подготовка, например, нельзя курить, пить. Услышав это, юноша опустил глаза.

Одевался Юрий Николаевич чисто, аккуратно, обыкновенно:

европейский костюм, светлые рубашки, галстук. Путешествуя, одевал привезенный из Индии походный костюм — китель и брюки-галифе песочного цвета с коричневыми кожаными пуговицами.

Незабываемой осталась самая первая встреча с Юрием Николаевичем 23 сентября 1957 года. Приведу небольшие фрагменты из записанных мною тогда впечатлений: "В дверях появляется среднего роста крепко сложенный человек. Светлое с выступающими скулами овальное лицо, коротко стриженная седеющая бородка. Взлет черных крылатых бровей, несколько секунд как бы пронизывающий меня насквозь проницательный взгляд. А уже через полминуты большие миндалевидные карие глаза озаряются обаятельной улыбкой, и на щеках появляются выразительные ямочки. Он идет нам навстречу, обнимает отца и тепло, обеими руками сжимает мои и Гунтины ладони. Здоровается он со мной так, будто мы давным-давно самые близкие друзья. С тех пор я никогда больше не чувствовала на себе его испытывающего взгляда". В другой раз запечатлелось несколько иное: "Юрий Николаевич сидел в своем кресле у письменного стола, спокойно положив руки на подлокотники, временами скрещивая пальцы, и только по постоянно меняющемуся выражению его лица, по тому, как временами то высоко взлетали, то спокойно опускались его густые дугообразные брови, как в больших карих глазах временами то играло лукавое веселье, то появлялась затаенная грусть, то вспыхивало неожиданное сияние, я понимала, какое богатство души скрыто в этом, казалось бы, внешне таком скромном человеке".

"... Когда заговорили о самом сокровенном, самом близком, его глаза стали какими-то бездонными, уходящими в беспредельность, напоминающими таинственные огромные черные зрачки статуй египетских саркофагов".

Вернувшись на Родину, Юрий Николаевич включился в работу с большим напряжением. В течение трех лет, пока он жил в России, он сделал невероятно много для пробуждения подлинной духовной культуры. Надо сказать, что это были трудные годы, вся деятельность великого ученого проходила под неусыпным надзором КГБ.

Трудно теперь представить, какие невероятные преграды пришлось ему преодолеть, прежде чем через семь с лишним месяцев после его возвращения открылась первая выставка картин Николая Константиновича Рериха в Москве. За ней последовали выставки в Ленинграде, Риге, Киеве, Тбилиси и других городах, а в 1960 году — экспозиция брата, Святослава Николаевича. Сам он прочел большое количество лекций об отце, о его живописи, литературных трудах, мировоззрении, экспедициях, а также по вопросам восточной литературы, философии и религии в Московском и Ленинградском университетах, в Доме ученых и многих других аудиториях, сочетая это с научно-преподавательской работой в Институте Востоковедения и участием в международных съездах востоковедов.

Он побеждал препятствие за препятствием, созидая по мере сил и возможностей. "Около Агни Йога всегда найдете построения. Самая трудность созидания будет ступенью одоления несовершенства". (Агни Йога, § 403).

Ученый работал напряженно, но без суеты, гармонично, бережно используя .свое и чужое время. Ему была очень непонятна большая трата времени на частые бессмысленные собрания в душных и накуренных помещениях, на что он в последнее время сетовал.

В одну из встреч он сказал отцу: "Все так трудно, — не в государственном строе причина, но в беспорядке жизни. Нет устроения. Все люди не устроены, нет дисциплины. Масса времени уходит, потому что нет организованности".

Жизнь Юрия Николаевича — путь труда на Общее Благо. Иногда "сестрички", так звали Богдановых, спускались в магазин за продуктами и не могли выстоять огромные очереди, возвращались с пустыми руками — самому ученому приходилось заменять сестер. Помню, как требовал он качества, когда слесарь неаккуратно вставил в дверь замок, и ученый попросил его все переделать. Интонация его голоса была такой, что не выполнить требования было невозможно.

Все приходили к нему за помощью, за советом, за силой, за радостью. "Агни Йог не только является магнитным центром, но он следует как оздоровитель местности... Агни Йог принимает на себя токи пространственные" (Мир Огненный, § 286). Мало кто знал и понимал, что Юрий Николаевич часто страдал от дисгармонии человеческой. И все же почти никто не видел в нем признаков усталости и всегда получал большой заряд энергии.

Юрий Николаевич действительно был "восточным" человеком и никогда не говорил о сокровенном или говорил так просто, буднично, как будто незаметно.

Наша знакомая Г. рассказывала, что однажды, когда Юрий Николаевич выходил из выставочного зала, подошедшая к нему женщина задала вопрос: "Видели ли вы Учителя? Существует ли Шам-бала?". На что Юрий Николаевич после некоторого молчания, пристально глядя ей в глаза, ответил: "Да, я сам там был".

На следующий день после открытия первой выставки Николая Константиновича к Юрию Николаевичу, кроме нас, пришли и другие друзья из Риги — Гаральд Феликсович Лукин и Бр.Якобсон. Заговорили о личностях, по духовным качествам близких к Белому Братству, и Гаральд Феликсович спросил относительно Рихарда Вагнера. "Да, Вагнер смог бы подойти близко, — ответил Юрий Николаевич, — но тяжелые стороны его жизни его отдаляли. Вагнер — человек тяжелого характера. Бетховен по своим огням мог быть более близким кандидатом. В искусстве человек не всегда соответствует своему внутреннему облику. Надо оценивать по внутреннему облику... Пушкин — большой талант, но Лермонтов по внутреннему облику выше, чем Пушкин, если сравнить у обоих одноименные стихотворения "Пророк". В русской литературе в это время как человек особенно выдвигается Чаадаев. Герцен как-то говорил, что Чаадаева не заметить в толпе было просто невозможно, даже по его глазам... У Рафаэля были свои слабости. Подвижники те, у кого все стороны характера соответствуют их кредо".

Его сердце было настолько чутким, что он видел и чувствовал в кажущихся обычных явлениях знаки, на которые ориентировался и которые определяли его выбор в решающие моменты.

О многих знаках он рассказывал в беседах с нами. Предвидел удачу, когда, по его словам, отмечал "хорошие знамения" в различных знаках Шамбалы, например, увидел у кого-то знак в медальоне или напечатанные в это время знаки Шамбалы в книге.

Поведал Юрий Николаевич несколько случаев из Центрально-Азиатской экспедиции, когда ее участники были предупреждены и избежали большой опасности.

Знамения в разной форме и разного содержания, которыми руководствовался Юрий Николаевич, часто означали прикасание к проводу Космического Огня и проводу Космического Магнита — Космического Разума.

Людей он оценивал по внутреннему огню, который просто называл энтузиазмом. Другими словами, по способности бескорыстно отдавать себя работе на Общее Благо. Когда многие обращались к нему с вопросом "Что делать?", он отвечал просто: "Надо путем науки, искусства, морали воздействовать на окружающее, поднимать энтузиазм и героизм. Надо во всем поддерживать энтузиазм, если он направлен на Общее Благо".

Поражали в нем энциклопедичность знаний, многосторонность взглядов, интерес ко всему. Каждая встреча была необыкновенно вместительной, о чем свидетельствует дневник моего отца, который фиксировал в основном все то, о чем мы говорили.

У всех, кто с ним общался, в том числе и у меня, в его присутствии исчезали всяческие волнения, напряженность, застенчивость. Человек начинал чувствовать себя особенно хорошо, как бы наравне с ним. Это поистине признак великого человека, вмещающего всех людей, независимо от их возраста, образования, уровня культуры, национальности и т.д. В общении с Юрием Николаевичем мы получили духовный заряд, вдохновение к обновлению и улучшению жизни.

Юрий Николаевич был исключительно великодушным человеком. Он никого не осуждал, а внимательно оценивал. Коща Гаральд Феликсович яро стал нападать на личность Наполеона, ученый остановил его, заметив, что Кутузов хорошо отзывался о Бонапарте и какому-то офицеру выразил упрек: "Кто вам дал право его осуждать?".

В другой раз моя сестра пожаловалась на экскурсовода, допускавшего нелепости в трактовке картин Николая Константиновича, на что Юрий Николаевич лишь улыбнулся и ответил анекдотом из царских времен: на выставке какой-то генерал совсем не понял и уничтожающе оценил одну из картин Николая Константиновича, но когда узнал, что Рерих является директором школы Императорского общества поощрения художеств, извинился и полностью изменил свое мнение.

Помнится, в первых беседах с Юрием Николаевичем я не участвовала из-за болезни, но послала ему длинное письмо, на все вопросы которого он ответил мне потом как-то исподволь, незаметно, в течение многих бесед, что свидетельствовало о большой внимательности к человеку и особенно к молодежи, о которой он часто говорил.

Он видел значительную разницу между молодежью Запада и России. Ученый оценивал страны и людей, живущих в них, не по экономическому благополучию, не по проявлениям внешней цивилизации, а по признакам духовной культуры. Он с досадой говорил, что в Англии молодежь не хочет учиться ("зачем учиться, коща две атомные бомбы могут потопить Британские острова"). Также говорил о стремлении большинства молодежи Америки к легкой жизни, наслаждениям, об отсутствии духовных интересов. Молодежь Индии, отмечал он, пережевывает старое, без устремления к новому, Живую Этику не принимает, ссылаясь на достаточность своих учений.

У русской молодежи широкий круг интересов, чувствуется стремление к подвигу. Она думает самостоятельно.

"Укрепляйтесь, накопите опыт и все придет, — говорил он. — Хотелось бы именно молодых пробудить, среди них имеются люди прозревшие. Молодежь восприимчива. Искусство Николая Константиновича воспринимается особенно молодежью". И еще: "Надо забыть все прошлое, не надо думать о причиненных тебе обидах.

Лишь бы можно было сотрудничать. Также народ должен забыть о своих прошлых обидах. Будущее светло, надо все ему принести".

Буквально в каждой встрече, в каждой беседе Юрий Николаевич касался Алтая. Семья Рерихов после возвращения на Родину хотела поселиться именно в Горном Алтае. В одной из первых бесед Юрий Николаевич говорил: "В России много происходит по Плану. Сбываются предсказания, хотя и не совсем так, как предусматривалось. Сейчас много говорят об Алтае, Сибири. Новые люди на новом месте. Будущий Центр на Алтае. Все, кто имеет возможность, пусть едут на Алтай. Про Алтай — это Решено". В другой раз ученый сказал: "Музей будет здесь и на Алтае. Город будущего и Музей надо строить на чистой земле — на Алтае. Там будущий Центр. Надо смотреть на Восток, а не на Запад".

Юрий Николаевич хотел, чтобы Алтаю были выделены картины для музея Рериха. Это, к сожалению, до сих пор не понято и не сделано, и Алтайские музеи до сих пор не имеют оригинальных картин.

Юрий Николаевич хотел переехать работать в Сибирское отделение Академии Наук...

Историческое открытие первой выставки Николая Константиновича Рериха было назначено на воскресенье 12 апреля 1958 года в 16 часов, в день православной Пасхи. Мы с сестрой пришли к Юрию Николаевичу с розами и подарком уже утром, одни, без отца. Так получилось, что мы одни с Юрием Николаевичем и сестричками Богдановыми обедали с куличом, пасхой и крашеными яйцами. Надо отметить, что вся семья Рерихов, как семья по-настоящему русская, была глубоко православной.

Мне говорили сестры Богдановы, что Юрий Николаевич всю жизнь носил крест и соблюдал обряды, когда посещал церковь, — крестился, ставил свечи... Много раз ездил в Троице-Сергиеву Лавру, и помню, как он с радостью делился с нами своими впечатлениями: "Храм Святой Троицы великолепный, хор звучал мощно, было много молодежи и солдат". Потому и не удивительно, что он сказал после Пасхи: "Вопрос о новой духовной церкви кардинальный, исключительной важности". Отмечал, что многие православные священники, с которыми он встречался, ничем не интересуются; деятельность Николая Константиновича тоже не интересует их. От православной Пасхи остались лишь яйца да куличи, потерян внутренний смысл. И все же, по словам Юрия Николаевича, ему встречались и священники высокого духовного сознания.

Об отношении семьи Рерихов к церкви и воспитании подлинной религиозности в своих сыновьях лучше всего говорила сама Елена Ивановна: "Я всегда держалась довольно далеко от церкви и ее представителей, именно из желания охранить в своих сыновьях уважение к своей религии до тех пор, пока сознание их достаточно окрепнет, и они уже вполне зрело смогут оценить все то прекрасное, что заключается в ней, и в то же время спокойно смотреть на отрицательные проявления ее; именно, без того, чтобы последние пагубно отразились на их отношении к религии вообще. И считаю, что в этом я преуспела, ибо оба мои сына глубоко религиозны и носят в духе свою церковь" ("Письма Елены Рерих". Рига, 1939, I, с.468-469).

Когда мы вместе с Юрием Николаевичем ехали на такси на выставку, я была свидетелем его необычно быстрой реакции на окружающее. Несколько раз обращал он наше внимание на толпы людей у переполненных церквей в переулках, что в отличие от него я не отметила. У Юрия Николаевича была удивительная внутренняя подвижность, можно сказать, он имел "орлиный глаз". Помню, однажды он чувствовал, что к нему поднимались на квартиру, но, не позвонив, вернулись, и он в недоумении спрашивал нас. Оказалось, что двое из Риги (чета Калнс) поднялись к нему, но в последний момент постеснялись его тревожить и вернулись обратно. Он прекрасно чувствовал излучения людей и, помню, как просил его не беспокоить, если человек известен как медиум, психист или явно с личными претензиями к нему...

Однажды на переполненной людьми выставке Николая Константиновича мы с отцом должны были найти Юрия Николаевича. Рихард Яковлевич плохо себя чувствовал и сидел в стороне; я несколько раз безрезультатно прошла через всю выставку и уже собиралась идти обратно к отцу, как неожиданно чьи-то теплые руки сердечно обняли меня за плечи и повернули к себе. Это был Юрий Николаевич. Он не знал, что мы здесь и что ищем его, но легко мог воспринимать наши мысли и мысли других.

Я удивлялась простоте, с какой Юрий Николаевич пояснял зрителям картины, и эта простота убеждала и приближала людские сердца.

Приведу несколько его пояснений:

Картина "Держательница Мира" — "Это Мать. Женщина, защитница мира. Восхождение на Гималаи".

О картине "Ашрам" — "Это люди единомыслящие. Это могут быть ученые и художники. Люди, объединенные мыслью и верою". (В другой раз — "Это Святая Обитель").

О картине "Полунощное": "Это настоящее магнитное сияние, но это то же самое, что и северное сияние".

О "Мече Гесэр-хана": "Меч духа, сила духа, символ подвига".

О большом полотне "Борис и Глеб": "Это наше сказание о святых Борисе и Глебе". На вопрос зрителя "Как же может б